Дневники. 1930 - 173

20 Октября.   Очень тепло и пасмурно.

Дуня опять спасена от штрафа (как они узнают?)

Лева приехал в Алма-Аты. Рабочие со шпалами. Цыгане.

Сергиевские жители.

Цыгане. За ветром от железнодор. насыпи, в овраге, но не у самой речки семья цыган повесила на палку брезент и жила себе, как ни в чем не бывало. Мать в цветистой одежде цыганской крадущейся походкой красовалась возле чумазых детей, а цыган на далекий слух звенел молотком по железу: вероятно, переделывал украденную подкову, чтобы не узнали.

Рабочие-великаны ворочали шпалами. Их лица были прямо с обложки «Красной Нивы», и таким жалким вспоминался русский интеллигент в пенсне. Сочувствие красоты моей было на стороне рабочего, и вдруг предстало мне, какое великое у нас дело, ведь действительно вот новый человек идет и действительно какая-то гадливость является, когда представляешь себе рядом с ними тела попов, купцов, адвокатов и тощих интеллигентов. Удары молота, звон шпал, потом каша и хлеб, водка, сон…

Б<острем> явился как дух и намекал нам о близости царства Духа…

Кн. Трубецкой идет с виолончелью, где-то играл вечером, выпил и заночевал. Француз Пендрие. Тов. Дунин, директ. музея. Спившийся судья Камушек

Флоренский. Колхозник «Смены», Каляевцы. И т. д…. вот бы всех в роман!

<На полях:>  Цыгане — типы людей.

Очерк

2-я часть. Набрать отрывков из Пришвина на три листа и распределить их последовательно, чтобы показать, каким образом из очерка или корреспонденции вышел роман.

Р<азумник> В<асильевич>![1]

Меня долго занимало и теперь не оставляет мысль об управлении талантом и даже применении художественного дарования к исследованию, скажем, качественному, которое по крайней мере столь же важно, как и научно-количественное исследование. Я Вам укажу, во-первых, на мою работу «Башмаки»[2], выполненную мною по поручению оргбюро ЦПО при Госплане. Но это, если и пример, то слишком упрощенный. Вероятно же и в других моих работах, имеющих чисто художественное значение, есть значительная доля, как говорят теперь, «целевой установки». А может быть, даже и самая форма очерка предполагает в авторе такую установку, недаром же к очеркам присоединяется обыкновенно прилагательное от науки: этнографический, бытовой, астрономический и т. д. Впрочем, цели бывают разные, коротенькие цели жизненной практики, или те большие цели, которые рождаются, если даже не из миросозерцания, то, по крайней мере, из мироощущения. И, конечно же, всякое миропонимание в личности есть процесс, в котором чередуется внимание и действие.

Значит, Вам следует разыскать в моем написанном эти элементы внимания и действия. Ну, конечно, между прочим, Вы найдете и элементы просто счастья. Допустим, напр., что я разгуливал по улице и нашел золотую монету, или же я вышел на улицу с целью найти золотую монету, и нашел. Можно ли художнику просуществовать без «счастья» с одной целевой установкой. Едва ли… Возвращаюсь к управлению талантом: ведь сам талант предполагает уже счастье, природное богатство, к которому присоединяется более или менее разумное управление. Но можно в этом стремлении к разумности до того переборщить, что выйдешь за пределы таланта, и вещь выйдет от головы. Автору, в особенности, как я, имевшему соприкосновение с научным методом, чрезвычайно трудно смириться до тождества себя с талантом (природой) и потом выждать возможность выхода себя из природы без разрыва с ней связи. Когда я подумаю, сколько мною истрачено сил на обуздание себя в этом отношении, то все написанное мною кажется до смешного ничтожным. Однако тут начинается самый опасный путь унижения паче гордости, приведшего Толстого к отрицанию значения даже своего, Толстовского дарования[3]. Нет! пусть ничтожны результаты усилий, пусть все останется так. Когда-нибудь все разберутся и учтут, потому что в написанном слове все видно…

Сейчас мне приходит мысль, что вот именно опасение не выйти за пределы своего дарования, заставило меня быть на страже у хранилища всех дарований — природы и делать ее главным образом предметом моего изображения; с другой стороны, тягостность такой вахты (ведь даже чисто с внешней стороны, с образа жизни) поселяет мечту о целевой установке, о выходе из этого состояния только внимания, только ожидания — в действие. С этой стороны возьмите любую форму — поэму, роман и т. п., все эти формы, во-первых, представляют неоправданно-рационально: страшно и брезгливо как-то становится вливать в чужие, может быть, дырявые, или вонючие меха вино своей жизни. Не могу и не могу! Вот почему я пишу лучше заметку, корреспонденцию, очерк и пишу их непременно от «я», потому что при переходе на 3-е лицо теряется искренность и убедительность.

Если представить себе, что автор множества вещей и много-много лет все пишет от «я» очерки, то мало-помалу это «я» превратится в «мы» и форма очерка станет романом. Вы можете, конечно, привести в пример целевой установки мою командировку от Госплана в башмачное царство, которую осуществил я, как признают, с блестящим успехом. Но этой ссылкой на «Башмаки» имейте в виду, Вы можете принести вред молодежи: она вообразит, что можно исследовать чужую жизнь без самоисследования… Нет, Вы лучше покажите в примерах как «я» моих очерков перешло в «я — мы» моего романа «Кащеева цепь».

Рекомендую Вам для напечатания в книге «Очерк» особенно те главы, где юноша Алпатов вдруг становится марксистом и начинает за Маркса почти что кровь свою проливать. Между прочим, эта глава была очень сочувственно отмечена в комсомольской печати, что меня обрадовало, почти так же, как большой успех моих охотничьих рассказов. И правда, если доставляет радость, что юношу-марксиста Алпатова узнал в себе через 25 лет комсомолец, то какое же счастье написать такой рассказ, чтобы в нем созвучно дрожали общие струны души следопыта-охотника и человека, искушенного довольно близким соприкосновением с мировой культурой. В этих охотничьих рассказах я достигал <зачеркнуто:  перевоплощения> общего в своем собственном «я» такого предела, что какие-то незнакомые мне самарские охотники выслали без просьбы моей деньги на помощь, хотя я не нуждался. И можно по этому одному думать, как они были просты, и в какие пределы ушло мое «я».

Вот в этом управлении талантом, в смысле сознательного очищения своего «я» от мусора индивидуального и нахождения его в «мы», по-моему, и заключается весь интерес писательства. Трудно это ужасно! А мне кажется, очень легко писать книжки, которые они принимают, прежде всего, как отдых, развлечение, а не труд совместного с автором продолжения творчества. С тем же пониманием включилось в литературу и множество начинающих авторов. Вот не надо им потакать, предлагая в очерке им наипростейший рецепт мастерства. Надо, напротив, представлять им очерк, как самую непретенциозную и гибкую форму для начала творчества и упражнения в управлении своим талантом.