Дневники. 1930 - 26

7 Февраля.   Вернулась мягкая погода. Ходили с Левой в лаврскую баню. По пути видели остатки колоколов: несколько обломков Царя и тот большой, пудов в 300 кусок Годунова, который отлетел на 15 шагов. Встретился Пендрие[1]. Ему приходит конец. Теперь уже не я питаю его, а он меня. Раньше ему всегда казалось так, что большевизм пройдет, Россию займут иностранцы, и он по-прежнему будет зарабатывать в месяц 1000 руб. Много раз он ошибался в предвидении конца, но ошибку забывал, делал новое заключение и не сомневался. Теперь он говорит: «конец несомненный, но — кто знает? — что если и теперь я ошибаюсь?» Теперь, оказывается, нельзя ошибаться, потому что теперь, если ошибся, может выйти так, что там не кончится, а сам пропадешь. Как иностранный подданный он может уехать, но во Франции голому русско-французскому еврею может быть хуже будет, чем в России сторожем своего клада.

Университет, говорят, превращается в Политехникум, и это, «вообще говоря», вполне понятно: революция наша с самого начала не считалась с тогами ученых и так постепенно через 12 лет превратила науку в технику и ученую деятельность в спецслужбу. Было благо-го-ве-ни-е к науке даже и у попа Мишки Рождественского: занимался краеведением и стариной. Теперь поп Мишка Рождественский служит в Рудметаллтресте, занимается добыванием цветного металла из колоколов и больше не поп Мишка Рождественский, а тов. Октябрьский.

Я лично давным-давно расстался с научным «миросозерцанием», но сохранял уважение, и теперь сохраняю к аскетизму ученых и их независимости от влияния многоразбойной повседневной жизни. (Проходят многоразбойные дни текущего времени.) Несомненно, особенно у нас, корпорация ученых была определенной большой общественной и политической силой. Теперь она сломалась до основания, и ученые стали просто техниками.

И космос изъят из Академии. Давно пора! Спектральный анализ — почтенный метод для техника, но он именно противник космоса.

Что же принесет с собой новый молодой человек на ту сторону бездны, разделившей нас с мечтой о любви к ближнему по церковным заветам и милым гуманизмом науки?

Леонов, благополучный писатель, печатает в «Новом Мире» новый роман «Соть». Леонов — стилистическая отрыжка эстетической эпохи девятисотых годов после первой революции. Испортил его, по-видимому, Воронский, соблазнив «Красной Новью».

Мишка

Пустишь волка — он в лес, певчая выпущенная птица садится на сучок первого дерева, козел спешит в огород за капустой. Так все устроено, каждый стремится к своему желанному делу и каждый на деле встречается с определенным свояком: волк с волком, певунья с певчими птичками, козлы с козлами. Сделанному по образу диких медведей, конечно, Мишке бы надо из мастерской броситься в лес к своему классу медведей. Но ведь он был не только простым медведем, он был почти тем самым, что в нашей жизни гениальный поэт: обыкновенный человек у нас много работает и очень немного шалит, а поэт, наоборот, очень много шалит и немного работает. Точно так же и Мишка был таким — очень немного медведь, а главное в нем была игрушка. И, конечно, как только он почуял охоту двигаться, думать и приносить пользу, он прежде всего бросился к своему классу, в мир близких ему игрушек. А игрушки, это всем известно, идут к нам от Троицы. Переменилось имя Троица на город Сергиев, и город Сергиев ныне переменился на Загорск. Но игрушки, как помнишь, в давнее время у Троицы, так и теперь продолжают создаваться в Загорске. Мишка ночью прибыл в Загтрест и, пользуясь <2 нрзб.>  лунного света, незаметно пробрался в лавру, где раньше жил монах, а теперь находится дворец игрушки. У дверей в музей он лег на снегу и вообще сделал такой вид, будто его несли и уронили. Расчет его оказался верным. Утром ученый сотрудник музея поднял его, вошел в музей и стал расспрашивать других сотрудников, они…

Случилось так, что…