Тетрадь 5 - 44

Суббота, 10 декабря 1977

"Бывает такое небо, такая игра лучей…" Сегодня небо – синее-синее, и на всем лучи морозного бледного солнца. И какая-то немощь в душе, ничего не хочется делать, все из рук валится. Может быть, потому, что только что был в Париже, где, как это бывает каждый раз, нахлынуло прошлое, и прошлое не в смысле "событий", а прошлое как еще детский взгляд на жизнь, то ее восприятие, из которого, я знаю, все во мне, но к которому как таковому не вернуться… Вот только что вспомнил наше с Аней посещение лицея Карно – первое с 1938 года! Тот же, абсолютно ни в чем не переменившийся внутренний крытый двор с двумя этажами классов… Сколько я в этом дворе, в этих классах мечтал, какой двойной жизнью жил, как именно тогда чувствовал с небывалой силой, что "tout est ailleurs"… Посещение с Аней, морозным вечером, Palais Royal, с застывшими деревьями, закатом озаренный Тюильри. Париж – это для меня всегда свет тех лет, когда действительно рождалась душа , то есть та последняя глубина моего "я", которой по-настоящему не выразишь, не расскажешь даже самому себе, которая во всем присутствует, но по отношению ко всему другая и другим живущая (чем?). Но только от нее, от ее присутствия и вся грусть (всегдашняя), и все счастье (всегдашнее) жизни… Париж – это, таким образом, первая пленка души и потому как бы первая ее "фотография" (как ходасевичевские "соррентинские фотографии"). И потому я не могу "наглядеться" на него, ибо он – встреча с душой, его запечатлевшей и им "явленной" или "проявленной". "Le Royaume et 1'exil" [1]…

А может быть – из-за напряженности, утомительности этой недели, из-за погруженности в "прозу жизни". Так или иначе, ничего не хочется, и усталость.

"Русская мысль" – когда это у русских появился этот тон , или это я впервые стал так мучительно переживать его? Тон, прежде всего, какой-то нескромности, словно у нас какие-то особые права, особенные заслуги. Что-то гоголевское.

Перечитал написанное. Все это выразил Ходасевич, выразил лучше всех – Для меня во всяком случае:

В заботах каждого дня                                                                        

Живу, – а душа под спудом

Каким-то пламенным чудом

Живет помимо меня.

И часто, спеша к трамваю

Иль над книгой лицо склоня,

Вдруг слышу ропот огня -

И глаза закрываю.