Тетрадь 4 - 67

Пятница, 3 декабря 1976

Завтрак вчера с Б.С. (фамилию не запомнил), бывшим редактором "Науки и религии", "философом, религиозником и гуманитарием", как он сам себя рекомендует. Ужасно не понравился. Я не маниак "заговоров" и "провокаций", но, слушая слащавые речи этого человека, я невольно думал: не "посылают" ли таких? "Вся эта третья эмиграция, – сказал мне вчера Солженицын, – подозрительная и ненадежная". В этом, увы, есть доля правды.

Оттуда на такси еду на 42-ю улицу в City College [1] на "этническую" русскую конференцию, в связи с Bicentennial [2], где я volens-nolens [3] согласился читать короткий доклад о семинарии. Думая, что ошибся зданием, опять на такси, в жутком движении, еду в Hunter [4]. Потом опять на 42-ю. Падает мокрый снег. Огни города. Наконец попадаю на эту конференцию. Когда кончится это эмигрантское убожество, самовосхваление, доклады на английском языке (а в зале тридцать пять человек – русских стариков и старух, не считая десяти-двенадцати "ораторов", вынужденных слушать друг друга) о наших "contributions" [5] Америке? Я слышал (кроме своего) только один доклад – некоего Лукьянова – о школах Зарубежной Церкви в Америке. Убожество и глупость этого доклада не поддаются никакому описанию ("Для того, чтобы сделать нашу русскую contribution Америке, мы должны оставаться русскими… Ибо, если бы не остались русскими, мы не могли бы сделать нашей contribution"). Остается неясным только одно: в чем состоит эта "contribution"? Все это давит своей ничтожностью, пустотой, ненужностью. "Кружимся в вальсе загробном на эмигрантском балу" [6]. Да, в сущности, и бала никакого нет (был раньше!), а есть один огромный старческий дом, в котором живут и "молодые" вроде Лукьянова и в котором читают друг другу никому не нужные доклады о собственной миссии…Уходя оттуда, я подумал: "Вот так день! Утром – Солженицын, в завтрак – бывший редактор "Науки и религии" и едва ли не чекист, днем – эмигрантщина a l'etat pur [7]…".

Сегодня утром: утреня, исповеди, лекции, снова исповеди, "appointments" [8]. По-моему, все простит Бог кроме "безрадостности", которая состоит в забвении того, что Бог сотворил мир и спас его… Радость эта – не одна из "составных частей" христианства, это его "тональность", пронизывающая собой все – и веру, и "мироощущение". Там, где нет радости, христианство, как и религия, становится "страхом" и потому – мучением. Но ведь даже о падшести мира (срединный член моей "триединой интуиции": Творение – Падшесть – Спасение) мы знаем только из знания его сотворенности и его "спасенности" Христом. И плач о падшести не убивает радости , вымогающей в "мире сем" – всегда, все время -"светлую печаль".

"Мир сей" – веселится, но он как раз безрадостен , ибо радость (в отличие от того, что американцы называют fun [9]) может быть только от Бога, только – свыше. Но потому и христианство вошло в мир как радость . Не только радость о спасении, но спасение как радость. Только подумать – мы каждое воскресенье "трапезуем" со Христом, "за Его трапезой, в Его Царствии", а потом погружаемся в свои "проблемы", в страх и мученье… Бог спас мир радостью, "но печаль ваша в радость будет", "и радости вашей никто не отнимет от вас…" [10].