Четверг, 2 декабря 1976
Только что отвез Солженицына на станцию, проведя с ним, следовательно, немногим больше часа. Как и было решено, он приехал с Алешей Виноградовым] к утрени. Стоял в притворе, все в том же костюме, высокий, статный, благообразный. В конце утрени я сначала сказал студентам, что с нами сегодня молился Солженицын и т.д., потом приветствовал его самого. Потом мы провели с ним час дома. Два впечатления: очевидное желание быть очень милым со мной, почти нежным(!?), и столь же очевидный факт, что, в сущности, все это – семинария, я и пр. – его не интересует. Он весь, целиком в себе, в своих планах, в своем "деле", видит только его, одержим им… Хочет издавать ИНРИ – "Исследования по новейшей русской истории" (серию).
"…без Вас, конечно, ее не мыслю… Напишите книгу о Серебряном веке…"
"В Россию, конечно, скоро поедем… Мои мальчишки только этого и ждут…"
"Ведь американской школы вообще нет, одна скорлупа…"
"Практик". Вот, может быть, слово более подходящее, чем "активист". Ему нужно "спорить", "созидать"… И при этом абсолютный одиночка . Люди ему, в сущности, в тягость. Он несет в себе до предела наполненный и безостановочно кипящий, бурлящий, дымящий сосуд. Его мир, его Россия, его собственное дело. Может быть, сродни Бальзаку. Он мог бы, как Бальзак, сказать кому-то, кто сообщил о смерти близкого: "Ну а теперь вернемся к жизни", – и заговорить о собственном романе. Но только мне все больше кажется, что настоящих "антенн" у него нет. Он пишет "изнутри", описывает мир, что постоянно живет внутри его самого, и потому все в его творчестве в каком-то смысле "автобиографично".
Итак, четвертая встреча: Цюрих, май 1974; Париж, декабрь 1974; Канада, май 1975; Crestwood, декабрь 1976.
Свободное копирование
