Кампания 1806 года - 6

 Теперь я должен дать некоторое понятие о генералах этой армии и о их качествах.

 Михельсон доказывал, что если долго живешь, при хорошем здоровье, то можно достигнуть всего. Ему было 70 лет, и в эти преклонные годы он сохранил приятную внешность. Безусловно, что ни ум, ни рождение, ни таланты его, a тем более характер [443] не готовили его командовать армией. Это был ливонец, из незнатной фамилии, неширокого ума, ничего не понимавший ни в политике, ни в администрации несмотря на то, что он долгое время был генерал-губернатором. Он очень хорошо понимал военные операции на карте и даже в поле, когда ему их указывали, но самостоятельно он не был в состоянии составить плана кампании (В продолжение его командования молдавской армией всеми операциями распоряжался инженер ген.-м. Гартунг и подполковник главного штаба Толл).

 Казалось, что он был обречен состариться в субалтернских чинах, но счастливый случай вывел его из неизвестности. Он имел счастье поймать и взять знаменитого Пугачева, бунт которого мог бы сделаться для России очень опасным, если бы его вовремя не потушили.

 Эта важная услуга дала Михельсону чин генерал-майора, императрица пожаловала ему ленту св. Александра Невского, затем он был майором конной гвардии и генерал-лейтенантом. Он участвовал в Шведской войне и потерпел неудачу под С.-Михелем. После войны он был назначен губернатором в Белоруссию. В 1805 г. его сделали главным начальником над всеми армиями России, как старейшего из генерал-аншефов.

 Сражения под Ульмом и Аустерлицем быстро окончили эту войну, и Михельсон не успел вступить в фактическое командование армией. Генерал Кутузов, командовавший первой армией, перешедшей границу, начал эту войну, и государь, не желая подчинять его Михельсону, отослал последнего в Россию, дав ему в утешение ленту св. Андрея Первозванного.

 В 1806 году Михельсон, как мы уже говорили, получил командование армией, назначенной действовать против турок. Император сначала хотел поручить ее генералу Беннигсену (Государь поручил Беннигсену составить план войны против турок Он показывал мне его в Межибужье, и я с изумлением увидал, что мы затеваем новую войну, несмотря на грозившую нам войну с Францией), но, затем, назначил его командовать войсками против Наполеона, что было гораздо лучше.

 Хотя поклонники Михельсона и уверяли, что у него очень доброе сердце, но характер его был настолько вспыльчивый и последствия этих вспышек были так жестоки, что невозможно было считать кротким того человека, который из-за малейшего предлога, а часто даже не имея такового, казнил несчастных, над [444] которыми простиралась его власть; за всю его жизнь таких казней можно насчитать до двадцати.

 За месяц до вступления в Молдавию, его чрезмерное самолюбие заставило его думать (и он это всем говорил), что он был единственный генерал, которого страшился Бонапарт, и что тот, желая его отравить, избрал для этой цели его злополучного денщика, бывшего предметом ежедневных вспышек Михельсона и в конце концов повесившегося. Иной раз бешенство Михельсона было просто смешно; если какое-нибудь блюдо было нехорошо приготовлено, он вскакивал из-за стола, мчался на кухню, оставляя в недоумении своих гостей, опрокидывал кушанье на голову повару, бросал несчастного в реку и грозил его утопить, если свидетели этой ужасной выходки не вымаливали у него прощения. Однажды выдели, как перед Измаилом он приказал посадить комиссариатского чиновника в мортиру и приготовился уже приложить зажженный фитиль.

 Если ничто не нарушало его покой, он был вежлив и кроток в обществе, но как только начинался приступ его бешенства, он выкидывал какую-нибудь курьезную или ужасную сцену (Этот самый Михельсон, такой горячий и жестокий со своими подчиненными и с теми, кого нечего бояться, трепетал перед лицом, игравшим роль при дворе или пользовавшимся милостью императора. Этот недостаток часто встречается у русских стариков, привыкших трепетать перед Орловыми и Потемкиными). Михельсон имел большое состояние; злые языки подозревали, что оно было приобретено незаконно, когда он был мафором конной гвардии и генерал-губернатором; но эти подозрения, быть может, и не основательны, чему я склонен верить, так как во время его командования Молдавской армией он выказал себя честным и неинтересаном. Михельсон был очень храбр, но храбрость его была храбростью партизана, а не генерала; с первого выстрела из пистолета он терял голову и несся в середину неприятеля.

Барон Мейндорф, ливонец, старинной почтенной фамилии; ему было около 60 лет; он прекрасно знал военную службу и считался самым искусным в маневрах. Но, как из ученика учебных плацов мирного времени, из него не могло выйти военного офицера. Мейндорф хотя и был деятельным, храбрым и образованным, но как генерал -- был средних дарований, у него не было твердости; малейший заход противника в тыл или неожиданное изменение в его планах заставляли его до такой степени [445] терять голову, что он делался неспособным отдавать приказания. Что касается его характера, то трудно найти более безнравственного, чем он; жажда добывать деньги самыми недостойными средствами была целью его помыслов и действий. Мало деликатный, игрок, он приобрел игрою большое состояние, которое бесконечно увеличивал всякими средствами.

Генералу Ротгофу было не более 30 лет. Он был воспитанник императора Павла в Гатчине, один из тех, которых мы называли гатчинцами (Надо объяснить это насмешливое прозвище, которое должно быть загадкой для всех тех, кто не был в то время в России или не существовал еще в конце царствования Екатерины II. Известно, что эта государыня, не любившая своего сына Павла, совершенно удалила его от всех дел и даже имела в виду устранить его от трона. Павел, никогда не имевший энергии и силы, чтобы овладеть принадлежавшей ему короной, был почти сослан в Гатчину, в дачную местность, в 40 верстах от Петербурга, где ему оставили для потехи и для удовлетворения его мании -- подражать пруссакам, и ради его исключительной любви к парадам, 5 или 6 несчастных морских батальонов, которые он истязал много лет и которые были жертвами его сумасбродства. Эти батальоны, одетые по прусскому образцу (т. е. как прусская армия в начале царствования Фридриха II), сделались предметом общих насмешек и хохота. Экзерцируясь по несколько часов в день и парадируя в остальные часы дня, они не имели ни праздников, ни отдыха, ни утешения. Офицеры, часто битые палкой и получавшие пощечины от Павла, десятками, ежедневно, сидевшие под арестом, ничего не знали кроме карцера и караульной. Они не имели других утешений, как напиться в небольшие интервалы их мучений, и все пользовались в полной мере этим единственным средством увеселения. Они были так презираемы в армии, что офицеры других полков не хотели их считать себе равными и не говорили с ними, но вскоре они увидели их своими инспекторами, начальниками бригад и дивизии.

 Несчастные солдаты этих батальонов не были свободны и должны были служить и страдать, но офицеры, в конце царствования Екатерины II, пользовавшиеся неограниченной свободой и менявшие полки по желанию, всячески старались избавиться от такой тяжелой и в то же время курьезной службы. Там никто не хотел оставаться кроме самых жалких, завязших в долгах, пьяниц или изгнанных из всех полков и принужденных из-за нужды, стыда и бедности, добывать себе тяжелый кусок хлеба и пристанище в этом кабаке.

 Когда Павел вступил на престол, он перевел всех своих офицеров и солдат в гвардию. Вскоре суровость и сумасбродство Павловских экзерциций разогнали большую часть прежних гвардейских офицеров, и гатчинцы, несколько времени спустя, стали назначаться в чины полковников и генералов. Таким образом, наша армия наводнилась этими выскочками, которые заставляли за себя краснеть. У русских, название "Гатчинец" употреблялось как бранное слово. Между тем, среди этих генералов было три уважаемых личности и хорошие военные люди, которые составляли исключение). Сын ливонского рабочего, он в 6 или 7 лет службы из младшего офицера возвысился до генерал-лейтенанта. Его молодость прошла очень бурно; излишество вина, употребляемого им, и дебоши уронили его в глазах общества и императора Александра, который никогда не хотел давать ему дивизии и вообще назначения, соответствующие его чину. Но, женившись, Ротгоф, своею примерною жизнью, загладил ошибки молодости.

 Это был честный человек, очень прямодушный, очень храбрый, мягкий, скромный, прекрасно знавший детали службы, сильный в линейных ученьях и способный даже командовать отрядом.