У премьера Берге

У премьера Берге

4 июля.

 После обмена подписями с Рю Хольмбо по кредитно-сельдяному договору колесо жизни вдруг завертелось с необычайной быстротой, событие за событием, будто в Москве.

 Вручила премьеру постановление моего правительства о назначении меня пол— и торгпредом Советского Социалистического государства в Норвегии {По договору 1921 г.}. Я слышала, что вручение грамот обставлено бывает торжественно и немного волновалась, как это будет. Но все обошлось совершенно просто. Через мининдел условились о дне и часе, когда премьер Берге меня примет. Одела свой новый черный тальер и поехала в министерство финансов к Абрааму Берге.

 Огромнейшее новое здание, приспособленное для многих министерств. Широкие, светлые коридоры, много лифтов. Всюду надписи, где и что найти. Все же я долго проблуждала по коридорам, пока мне сторожа не указали, где кабинет премьера.

 В светлой комнате, полуприемной, полуканцелярии, за бумагами сидит немолодая секретарша, осведомляется, что мне надо? Я объясняю. Она просит подождать, идет докладывать. Возвращается с сообщением, что статс-министр примет меня через несколько минут. Нет ни интереса ко мне, ни любопытства. Вежлива в меру. И все.

 Действительно, через несколько минут Берге принял меня. Приземистый, с седеющими бачками, похожий на банкира из кинокартины. Просит сесть. Я же пытаюсь придать аудиенции торжественность и, стоя, говорю ему маленькую речь, чтобы затем вручить мои "грамоты". Но Берге нетерпеливо, не дослушав моей, правда, ломанной норвежской речи, берет у меня конверт из рук и кладет на стол, даже не поглядевши на него. Несколько незначительных фраз о кредитах, поздравление, что договор заключен. Несколько слов о банках, и я чувствую, что надо уходить.

 Вышла. В соседней комнате уже другая секретарша. Она спешно пишет на машинке, даже не глядя на меня, говорит: "До свидания". Так ничего и не было торжественного.

 По дороге я поняла, что ведь мои полпредские полномочия не есть верительные грамоты официально признанного дипломата. Отсюда и отсутствие церемониала и торжественности. Во всяком случае, теперь я здесь вполне официальное лицо — шеф делегации Советской республики.

 Потом визиты членам кабинета и официальным лицам. Затем немецкому посланнику Ромбергу, который развивал мне свою теорию о пользе самообслуживания: "Если бы дамы не были такими белоручками и сами мыли бы полы, убирали комнаты, а мужчины кололи бы дрова, как это делает император Вильгельм, топили бы печи, копались бы сами в своем саду (у кого он есть!), тогда не пришлось бы прибегать к гимнастике Меннекена и люди дольше бы сохраняли гибкость и здоровье". Про сельдяной договор он знал, поздравил и сказал, что вообще ко мне устанавливается отношение "доверия и симпатии". Любезность, не более.

 С Рю Хольмбо у нас теперь совсем дружеские отношения. Когда я прихожу к нему, его конторские барышни встречают меня приветливыми улыбками (знак, что шеф "расположен") и моментально летят докладывать. Встречает меня Хольмбо у дверей, любезно осведомляется, как здоровье? Как дела? Рассказывает о своих недугах, о том, что у него умер брат, или о том, что он съездил передохнуть в горы, и уже затем переходит к делам. А когда я ухожу, Хольмбо выбегает в канцелярию за мною и сам помогает одеть пальто. Все это симптомы, что работа моя по торгпредству стабилизируется.

 На этот раз он опять говорил о поморах и просил передать моему правительству (я ему сказала, что скоро еду в Москву), что норвежское правительство очень заинтересовано восстановить поморскую торговлю в том или другом виде. И я теперь изучаю этот суровый край Арктики и переписываюсь с нашим моратором в Вардэ товарищем Кузнецовым.