Мой дневничок в этом месте волнующе наивными и сентиментальными словами описывает романтическую историю, которая по прошествии семи лет уже не кажется мне такой романтической. Дело в том, что на пятый день пребывания в Свердловске я познакомился на вокзале с молодой грузинкой, Фатимой Соболевой, которая, как все мы, дремала в ожидании поезда на Магнитогорск. Я почувствовал к ней слабость не столько потому, что она была исключительно красива - ее круглое лицо со смуглой, покрытой нежным пушком кожей выглядело в меховой шапочке как видение не от мира сего; длинные, тугие косы она днем закручивала в узел, а перед сном расчесывала по пепельной шубке, смеясь в темноте и обнажая зубы как из слоновой кости, - но скорее потому, что она часто доставала из корзинки сыр, холодное мясо и масло, чтоб намазать на хлеб. Фатима была служащая Магнитогорского горисполкома, член партии, и именно партбилет открывал ей закрытые двери всяческих спецларьков. В Свердловске она застряла на несколько дней на обратном пути из Омска, где навещала раненого мужа - тоже грузина, - офицера артиллерийского полка, к началу советско-германской войны размещавшегося в Литве. Она говорила об этом со смехом, весело подшучивая.
- С него уже никакого толку, - уверяла она меня не раз, - обе ноги ампутировали. Бедный-то он бедный, да не спать же всю жизнь с калекой.
Мы быстро подружились и разок-другой даже пошли в темный угол возле камеры хранения. Фатима уговаривала меня бросить мысли о солдатчине и ехать с ней в Магнитогорск.
- Что за чепуха, - говорила она жалобным голоском, - сколько еще жизни остается человеку? В Красную Армию тебя не тащат, так куда ты прешь? Образование у тебя какое-то есть, неужели я, член партии, тебя на хорошую работу не устрою?
Молодая грузинка не желала верить тому, что я рассказывал о лагерях.
- Чепуха, чепуха, - она категорически мотала головой, - в Советском Союзе таких вещей нет. Каждый может на севере заболеть цингой, да и одежду тоже нетрудно изорвать на работе. Ноги вылечишь, на одежду получишь талончик, и дело оформлено.
Но, когда мы выходили вечером в город и шли по снегу куда глаза глядят, она, нервно сжимая мне локоть, останавливала каждую вспышку моих лагерных реминисценций.
- Неужели тебя хоть тому не обучили в лагере, - шептала она взволнованно, оглядываясь по сторонам, - что за болтовню легче всего попасться на улице? Разве разберешь, кто идет по улице?
Действительно, лица прохожих были неразличимы. Черная толпа проталкивалась по улицам всё на те же площади - шумящая, беспокойная, но ужасающе безликая. Мы останавливались перед освещенными окнами столовых и читали самое свежее меню, которое, как всегда, возглавляли бессмертные щи.
- Чего ж ты, - спрашивал я, - со своим партбилетом никогда не позовешь меня в столовую? Стесняешься моих лохмотьев?
- Нет-нет, - отвечала она, - но могут узнать и написать в горисполком.
- А в Магнитогорске не узнают?
- В Магнитогорске другое дело. Всегда лучше, когда сам разговариваешь. Могут не разрешить, но никогда не накажут за недостаток революционной бдительности.
Свободное копирование
