В один ноябрьский вечер я осторожно возвращался в барак по скользким от гололеда доскам, когда перед лагерными мастерскими меня остановил какой-то малорослый зэк. Осенние вечера темны, как зимние, и куриная слепота выражается в том, скорее, что неуверенно блуждаешь, чем беспомощно трепыхаешься в невидимых силках ночи. Я узнал его еще до того, как он завел меня в свою мастерскую; несколько раз я встречал этого старого армянского сапожника у Махапетяна, когда в дни своих праздников они тихо перешептывались на непонятном языке. Он считался в лагере человеком исключительной порядочности - говорили даже, что он не берет от начальства хлеб за ремонт обуви. Посадив меня на низкую сапожницкую табуретку, он проверил, нет ли портных за перегородкой, и потом долго молча глядел на меня.
- Слушай, - сказал он наконец, - это правда, что ты в лагере распространяешься о победе России?
- Да, - ответил я, - а что?
- Такое дело, - он подсел ко мне поближе, - ты знаешь, что дежурка уполномоченной (Струминой) прилегает к тому углу барака, где работают портные?
- Знаю, - ответил я, впервые задетый недобрым предчувствием.
- Так вот, - продолжал старый сапожник, - мой знакомый портной проковырял дырку в стене между бревнами. Днем он заслоняет ее куском штукатурки, а в среду вечером слушает, о чем говорит Струмина со стукачами. Вчера позвал меня, но не только потому, что речь шла о тебе…
- Обо мне?
- Да, о тебе. Струмина сначала спрашивала, какие настроения в лагере. Стукач ответил, что, за исключением нескольких честных граждан Советского Союза, которые только в лагере осознали свои ошибки, все остальные жаждут победы Германии. «Это понятно, - ответила Струмина, - а как этот полячишка?» Стукач как раз и пришел рассказать, что этот полячишка Грудзинский совершенно иного мнения. «Ничего удивительного, - ответила Струмина, - мы ведь заключили договор с польским правительством и объявили амнистию». Однако стукач не сдался: ведь все поляки, хоть и выходят на волю, в пересыльном шепчутся о поражении России и желают этого так же страстно, как и те, кто остается в лагере. «И что из этого?» - спросила Струмина. А то, что этот Грудзинский - наверняка не простой студент, за какого он себя выдает, а либо троцкист, либо куда поважнее, сотрудник Бека. Ох, вы и не представляете, гражданка Струмина, как он умно толкует по политическим делам. «Есть договор с Сикорским», - продолжала колебаться Струмина. Конечно, но в каждом договоре есть оговорки и дополнения. Вы его только выпустите на волю - и увидите, что будет, если его пошлют в Америку. Не лучше ли задержать его в лагере до решения Особого Совещания НКВД в Москве и разоблачить как шпиона? «Посмотрим», - оборвала его Струмина.
- Слушай, - я бросился к нему с перехваченным дыханием, - а нельзя было через эту щель разглядеть, кто это был?
- Не нужно было. Я по голосу узнал.
- Кто? - я судорожно вцепился ему в руку.
- Я долго думал, должен ли я…
- Говори, - кричал я, обезумев от ярости, - ради Бога, говори!
- Махапетян, - ответил он тихо, не глядя мне в глаза.
Свободное копирование
