Но если мемуары «Годы странствий» недостаточно полно раскрывают процесс формирования Чулкова-писателя, то гораздо больше о его литературных учителях, о художественных исканиях {21} мы узнаем из сохранившихся в архиве «Воспоминаний», которые вполне могли бы стать их первой частью. И становится ясно, что такое «усечение» сделано совершенно сознательно. Чулков намеренно проигнорировал те автобиографические моменты — первые детские впечатления, отроческое становление личности, формирование религиозных или иных устремлений, на которых она базируется и на которых обычно фокусируют свое внимание мемуаристы, чтобы написать не мемуары в традиционном смысле, а именно путешествие по памяти, «годы странствий», отражающие определенный исторический период и воссоздающие многокрасочную картину эпохи. Так, включенные в мемуары путевые заметки, зарисовки с натуры великолепно донесли до нас «голоса» жизни.
Разнообразные диалоги репортерского характера обнаруживают в Чулкове талантливого журналиста-хроникера, умело сочетающего описание, драматургическую завязку с собственными размышлениями и выводами. Вспомним, как непринужденно соединен рассказ о похищении «Моны Лизы» с теоретическим рассуждением о природе искусства. Таким же приметливым и чутким наблюдателем предстает Чулков перед читателем и в «Листках из дневника», откуда для настоящего сборника взяты два отрывка — «Вчера и сегодня» и «Честный большевик». Его статьи регулярно появлялись в журнале «Народоправство» (1917 – 1918), редактором которого он был, являясь одновременно в своих публикациях и политическим обозревателем, и историографом. На страницах журнала окончательно откристаллизовалась историческая концепция Чулкова — мистический национализм, — согласно которой Россия должна была сыграть мессианскую роль защитницы мира от германского империализма. Теперь во всем Чулков видит предательство национальных русских интересов, гибель России ставит в прямую зависимость от приближающейся революции и деятельности большевиков. Отсюда берет свое начало и его ирония по отношению к новоиспеченным «большевикам» или перекрасившимся в соответствующие времени красные цвета новоявленным нуворишам. А после свершения революции в статье «Метель» (1918) Чулков рисует устрашающий образ погибшей России: «Налетели бесы {22} с визгом и воем, навалили сугробы снега, смешали его с уличной грязью, и в мутной метели исчезла строгая красавица, пропала во мгле, туманной и снежной».
Наступившие вслед за этим «страдные дни» подтвердили уверенность писателя в существовании «темных и светлых» таинственных сил, которые определяют «пути истории», диктуют «волю Провидения». Чулков увидел, что на призыв к освобождению в первую очередь отозвались «темные, непросвещенные массы», начавшие творить праздник «сумасшедшего анархизма» — и, вспомнив о своих прежних бунтарских настроениях, раскаялся в них.
Свободное копирование
