Лыжный десант - 3

Поселение беженцев  

Полк двигался колонной по четыре. Тихо скользили на лыжах люди. Впереди, метров за двести-триста, шло головное боевое охранение. По сторонам — группы бокового охранения. За головным охранением двигался первый батальон; следом — штаб полка; дальше — все остальные подразделения. Такой извивающейся лентой полк вытянулся по лесу на довольно внушительное расстояние. Я шел в группе штаба за комполка майором Смирновым и комиссаром полка батальонным комиссаром Коровенковым, они о чем-то негромко переговаривались, остальные работники штаба шли за нами. Время перевалило далеко за полночь, и первая ночная дремота уже исчезла, весь организм, кажется, повернулся от ночного состояния к утреннему. Было тихо, буран улегся, и небо прояснилось, на его сине-голубом поле радостно засверкали звезды — не знаю, чему они радовались и радовались ли, но нам наблюдать их живое мерцание было очень радостно. Девственная природа, нетронутый снежный покров казались естественным состоянием — как же иначе?.. И вдруг головное охранение остановилось. Будто споткнулось. Наш путь пересекала довольно хорошо утоптанная лесная тропинка. Что за тропа? Откуда, куда ведет? Кто может ходить здесь, в такой глуши? Все насторожились. Была немедленно объявлена тревога, и все залегли, приготовив оружие к бою.

Тщательно обследовав тропу, установили, что ходят по ней давно, так как вертикальный ее разрез состоит из многих слоев; по обеим сторонам тропы обнаружились наледи — по тропе носят воду. Что за история? — недоумевали мы. Партизаны? Так почему нас никто не предупредил о них? Ведь это может кончиться очень плохо и для них, и для нас. Недоумение постепенно стало сменяться негодованием на плохую связь с партизанами и еще непонятно на что. В то же время мы удивлялись беспечности партизан, не выставивших охрану. А может, это вовсе не партизанская тропа? Может, это немцы заготавливают лес для своих надобностей? Но если так, то без немецкой охраны тут обойтись не должно. Выходило, в любом случае нужна тщательная разведка.

Высланная в оба конца тропинки разведка доложила, что в одном конце находится неглубокая криница с хорошей ключевой водой, в другом — жилые землянки, охраны возле них не обнаружено.

Окружив землянки, мы осторожно приблизились.

Это было целое поселение. По обеим сторонам сухого русла, сильно заросшего лесом, тянулась целая улица землянок, наполовину врытых в землю, причем никаких пристроек возле землянок не было. По всему было видно, что здесь проживают какие-то временщики, у которых, как говорится, ни кола, ни двора. Лишь небольшие поленницы дров украшали отдельные землянки.

Обитатели поселения, разбуженные нашим присутствием, стали осторожно, по одному выглядывать из своих убежищ, они робко прижимались к дверям и долго не хотели вступать с нами в контакт, пока окончательно не убедились в том, что это действительно пришла их родная армия-освободительница, а разобравшись, что это действительно свои, жители несказанно обрадовались. Над поселением пронесся веселый гул радости. Нас наперебой стали приглашать в землянки.

Было только четыре часа утра, рассвет даже не приближался, а до солнца было совсем далеко, но казалось, что утро уже пробивается к нам сквозь темноту, настойчиво и упорно, какое-то чувство утренней радости, надежды овладело нами, словно обещая скорый восход солнца. За ночь мы прошли большой и трудный путь, нигде не останавливаясь и не отдыхая, мы должны были опередить отступающих немцев и отстоять еще хотя бы несколько сел, но сейчас, среди своих, мы ощутили как бы право на усталость, и комполка, как видно, понял это настроение людей и отдал приказ на привал. Разумеется, кухни за нами не шли, мы пользовались лишь сухим пайком. Но сухомятка без горячего чая трудно идет, и командир разрешил зажечь костры, чтобы бойцы могли сделать чай и обогреться; мы уже привыкли, что немецкая авиация с наступлением холодов перестала летать не только ночью, но даже и днем. Красноармейцы весело захлопотали: бежали с котелками к кринице, разыскивали сухой валежник и тащили к кострам, прилаживали котелки над костром и варили кто чай, кто разогревал консервы, сало, хлеб. За короткое время лес озарился множеством костров и шумным гомоном массы людей. Подкладывая в огонь сухие сучья, солдаты густо облепили костры, наслаждаясь теплом и светом. Раскрылись портсигары, развернулись кисеты с замысловатой вышивкой, зашелестели в руках самокрутки, цигарки, и густой табачный дым вместе с дымом костров наполнил лес.

Легко одетые поселенцы вскоре попрятались в свои теплые землянки. Мы уже знали, что все они добрались сюда из села Большое Городище, в нем стояли тылы нашей дивизии всего полтора-два месяца назад. В каждой землянке жило по несколько семей, но что это были за семьи! Только женщины, дети, инвалиды и дряхлые старики, мы не увидели трудоспособных мужчин, женщин, юношей или девушек, мало было видно и подростков — всех силой угнали в рабство.

Войдя в одну из землянок, я сразу узнал хозяйку, в ее доме размещался политотдел, и старика Архипыча из соседнего дома, мы не один раз с ним беседовали, здесь же обитала его сноха с тремя ребятишками. В Большом Городище мы простояли больше месяца, кроме того, я работал несколько дней среди населения по эвакуации, так что меня там многие знали, и сейчас, как только хозяйка назвала меня по имени-отчеству, все стали пристально ко мне присматриваться.

— Да это же политрук! Помните, эвакуацию проводил? — пояснила хозяйка.

— Да, да, помним вас, помним! Как же! Темновато, так сразу и не признали, — оправдывались поселенцы.

Присматривалась ко мне, будто что-то припоминая, и сидевшая сбоку старушка, и вдруг проговорила:

— Да, вот и я вас узнала. Это вы приходили к нам перед немцем, советовали в тыл ехать.

— Точно, мамаша, я и к вам приходил. Не захотели вы тогда уехать, вот теперь и попали на «курорт», — пошутил я.

— Да где же всем-то было уехать? — горестно сказала старая женщина.

В землянке, действительно, было темновато. Коптилка в дальнем углу слабо освещала довольно обширное помещение, в нем, как в госпитале, почти вплотную стояли железные койки и двуспальные кровати, на которых сейчас безмятежно спали дети. Взрослые все уже были на ногах. Железная печка у самого входа хорошо обогревала это многолюдное жилище.

Обрадованный старик Архипыч заторопил сноху с чаем.

— Да, вот-вот закипит, — отозвалась та, накрывая маленький столик белой скатертью. Все засуетились, подавая на стол чайную посуду, разную снедь, заприглашали:

— Садитесь с нами чайку отведать, поди промерзли, зима-то нынче вон как крепко взяла с самого начала.

Раздевшись, я присел за столик, вокруг которого собрались все взрослые обитатели землянки, хозяева сразу забросали меня вопросами:

— Ну, как наша армия? Цела еще?

— Как Москва — у кого она, наша еще или...

— А Сталин на месте?..

Я по порядку отвечал на вопросы, а после чая более подробно рассказал о положении в стране, на фронте, как мы воюем. Слушали меня с широко раскрытыми от удивления глазами, восклицая время от времени:

— Ах, окаянные!

— Вот ироды! А ведь что они нам брехали? Мол, Красную Армию они давно разбили, а в Москве хозяином уже Гитлер, а Сталин, мол, сбежал из Москвы: на самолете за Урал.

Перебивая всех, горячо заговорил старик Архипыч:

— Эх, где мои тридцать-сорок?! Взял бы счас винтовку и пошел с вами бить этих иродов. Русские прусских всегда бивали, говорил Александр Васильевич Суворов.

— Совершенно верно, папаша! Исторически это совершенно верно, что русские прусских всегда бивали, об этом говорят факты истории, ведь и до сих пор в Ленинграде хранятся ключи от Берлина.

— Неужто?! — удивился Архипыч.

Я подтвердил:

— Да-да, точно, точно! Я где-то читал про это.

— Скажи ты на милость, вот так история! А может, немец потому и прет на Ленинград, чтобы, значит, отобрать у нас те ключи?

— Возможно, что и такую задачу поставили перед собой фашисты, но главная у них задача не эта. Главная их задача — уничтожить наше новое социалистическое государство и восстановить старый режим, вернуть власть буржуазии, помещикам и капиталистам, а всех трудящихся снова превратить в наемных рабов. Вот их главная задача.

— Ишь ты, куды загибают!— воскликнул старик и, опустив голову, о чем-то задумался.

Женщины сидели молча, внимательно слушали. Коптилка часто мигала, частями освещая лица. Мне хотелось узнать поподробнее о судьбе Большого Городища, его жителях, оставшихся в селе после нас, и я спросил:

— Ну а как теперь там, в Большом Городище?

— Э-эх, Николай Иванович! Было Большое Городище да теперь нетути. Все сожгли проклятые немцы. Даже церковь, что строили наши прадеды из плиточного камня, тогда ведь не было жженого кирпича, и ту взорвали, не оставили камня на камне. Вот ведь наказание. Антихристы проклятые! А ведь говорили, что, дескать, немцы — культурная нация. Вот теперя мы увидели ту «культуру». Ироды это, прости, Господи, а не люди.

Время торопило, и, поблагодарив хозяев за чай и гостеприимство, я распрощался и вышел из землянки. На улице стало светлее и прозрачнее. Запорошенные снегом деревья стояли, как наряженные красавицы в ожидании торжества. Костры уже потушили, бойцы торопливо укладывали в вещмешки котелки и продукты, собираясь в поход.