Жаров на похороны не успел, а когда вернулся из командировки, то был настолько потрясён, что в первый день у нас с ним разговора не получилось. И только на другой он доложил о проделанной в Ленинграде работе, где он пытался найти того самого студента, который, по словам Асмик Вартановны, запоминал музыкальное произведение с первого раза.
— Не знаю, он это или нет. Некто Яснев Аркадий Христофорович. В сорок первом году учился на четвёртом курсе. Не закончил из-за войны.
— Кто его назвал?
— Профессор Шехтман. Старенький уже. И дирижёр Леониди, Заслуженный деятель искусств. Они учились с ним. Яснев, говорят, пианист среднего дарования. А памятью действительно отличался необыкновенной.
— А вдруг это не тот, о котором говорила Бурназова?
— Все может быть…
Позвонил Межерицкий и попросил приехать. Настроение, в каком он пребывал, ничего хорошего не обещало.
Встретил он нас с Жаровым встревоженный.
— Ну вот что, товарищи дорогие, — сказал он после приветствия, — втянули вы меня в историю…
У меня заныло сердце:
— Жив?
— Жив. Но общее положение сильно ухудшилось. Резко подскочило давление: 200 на 140. Очень плохо со сном. Боюсь, как бы не стало ещё хуже. Склеротический тип. Не случилось бы самого неприятного — инсульта…
— Что, ты считаешь, на него повлияло?
— Не знаю. Было явное улучшение. Что-то в больном зашевелилось. Может быть, воспоминания, душевное волнение. А мы резко прервали нашу музыкотерапию…
— Почему же такое резкое ухудшение? — спросил я Межерицкого.
— Я думал над этим. Тут может быть два ответа. Но сначала общее замечание. Музыка, которую он слышал на протяжении почти недели, несомненно, произвела какое-то действие на его сознание. Исподволь, вызывая какие-то эмоции, подсознательные, дремавшие в нем чувства, переживания. Вы ведь детально ознакомились с моими записями… Смотрите: сначала он совсем не реагировал на музыку. А потом что-то зашевелилось в нем. И началось с довольно милой, душевной вещицы. Она называется «Песня»…
— Интересно, как вам удалось определить? — спросил Жаров.
— То, что больной волновался, — определить легко. Пульс участился, поднялось давление. В последний день Асмик Вартановна снова сыграла «Песню» и «Грёзы»… Налицо ремиссия. И дальше — стоп. Он ждал Бурназову один день, другой… Тут-то и подскочило давление. Выходит, что-то в его сознании произошло. Я одно не могу сказать определённо: обострение болезни от самих воспоминаний или оттого, что перестала приходить и играть Бурназова. Ведь у больного это своего рода пробуждение. Но пробуждение может быть приятным и ужасным… Я не знаю, какие воспоминания, а значит и эмоции, возникли у него в момент брезжущего сознания… Вы ничего не узнали о его судьбе? — вдруг неожиданно закончил Межерицкий.
— Нет, — покачал головой следователь.
— Очень жаль. Нынешнее состояние больного, несомненно, результат его прошлого.
— Если нам станет известна хоть малейшая деталь из его жизни, ты её узнаешь, — заверил я врача.
— А может случиться так, что после этих хором, — он обвёл руками вокруг, — пайщик попадёт в более охраняемые? И без диеты?
— Не знаем, — ответил я. — А вот насчёт диеты… Один вопрос.
— Хоть тысячу.
— Что больной ест охотнее всего?
— Сейчас он ест неважно. А так, пожалуй, рыбу…
Мы с Жаровым невольно переглянулись. Борис Матвеевич заметил это и спросил:
— Что из этого?
— Подтверждение одного предположения, — уклончиво ответил следователь.
— Мы, кажется, договорились, — шутливо погрозил пальцем Межерицкий.
— Верно, — согласился я. — Любовь к рыбе — ещё одно доказательство, что Домовой прятался у Митенковой с сорок шестого года. А может быть, и раньше…
Свободное копирование
