От Будапешта до Надьканижи

IX. От Будапешта до Надьканижи

 Во время организации военных трибуналов скопилось уже множество дел. Эти дела я просмотрел вместе с выбранными судьями и обвинителями. Так ко мне попало дело пяти офицеров из Надьканижи. Среди документов я нашел обрывок бумаги, на котором карандашом было написано только: "посылаю при сем пять контрреволюционных офицеров" и неразборчивая подпись.

 На мой запрос письмом, почему эти офицеры находятся в тюрьме будапештского революционного трибунала, в Надьканиже разъяснения дать не могли. Никаких конкретных обвинений против них тоже не было. Я вызвал к себе арестованных офицеров и поскольку никто из них не знал или не хотел сказать, почему он был арестован, я задал им вопрос, хотят ли они служить в Красной Армии.

 Все с радостью согласились. В тот же день я выпустил их и направил в распоряжение военного командования с тем, чтобы они были немедленно направлены на фронт. Из них лишь один капитан сбежал в Сегед к тамошнему правительству, а остальные остались в частях Красной Армии.

 Еще во второй половине апреля комиссар Карой Вантуш сообщил мне, что его отозвали из Надьканижы, где он находился как командующий фронтом на реке Мура, в Будапешт в распоряжение Правительственного совета, и спросил, не хотел бы я отправиться туда вместо него. Мне уже изрядно надоело в Комиссариате обороны и военном трибунале и поэтому я 2 мая отправился в Надьканижу. Я занял место Вантуша в гостинице на рыночной площади. Там я занял две комнаты и пока дал распоряжение о том, чтобы в одно из комнат дежурили телефонисты в три смены, а в другой жил сам. К этой комендатуре относился один батальон, которым командовал жандармский подполковник, который стоял на берегу Муры на югославском фронте, а также те военные отряды, которые находились в области Зала, в основном в Каниже. В Надьканиже стоял целый полк.

 По всем Задунавью, в Каниже и в ближайших районах настроение было тревожное и неспокойное.

 Одного из членов руководства Партии мелких сельских хозяев (ПМСХ) арестовали. В следующее воскресенье после службы в церкви на рыночной площади собрались крестьяне и целый толпа ворвалась ко мне в гостиницу. Их главным оратором был один настроенный весьма воинственно крестьянин, который орал так, будто бы произносил речь перед пятитысячной толпой на рыночной площади. Я постарался его успокоить и просил, чтобы он не кричал, а то я чего доброго оглохну и мы не до чего не договоримся. Наконец, один крестьянин, потолковее и поумнее, сказал, что они явились сюда, потому что арестован др. Хегедюш, один из руководителей ПМСХ, который никаких преступлений не совершал.

 Я здесь военный комендант и не имею права вмешиваться в дела гражданских властей или обвинителя, сказал я.

 После долгого спора они заявили, что ручаются за Хегедюша, после чего я вызвал по телефону обвинителя Полаи и сообщил ему желание депутации, после чего депутация от меня удалилась.

 Обвинитель временно освободил Хегедюша, который в ту же ночь сбежал в Югославию. На другой день обвинитель, естественно, арестовал крестьян, поручившихся за него.

 Замечу здесь, что после падения Советской республики как д-ра Хегедюша, так и громогласного крестьянина, как пострадавших, выбрали в том же году депутатами национального собрания, и когда я в октябре 1919 года предстал перед судебной пятеркой в Надьканиже, в моем процессе и хозяин и "господин депутат" предстали в качестве свидетелей, я же сидел на скамье подсудимых.

 Когда этого "сельского хозяина" арестовали еще при диктатуре, ко мне просить за мужа явилась его жена, бледная, с лицом восковой желтизны. Нужно сказать, что при даче показаний как свидетель этот крестьянин в качестве смягчающего обстоятельства в мою пользу заявил, что когда его жена была у меня по поводу его ареста, я говорил с женщиной вполне вежливо и даже предложил ей сесть.

 Наученный описанным выше случаем, я перенес свою контору из гостиницу в поместье Лажнаки, которое находилось примерно километров в двух-трех от города и принадлежало графу, иезуиту, который, конечно, эмигрировал. Позднее, чтобы не подвергаться подобным нападениям, я для охраны разместил там полк военных матросов.

 Этот "папский граф" был гомосексуалистом и бежал так поспешно, что оставил свою переписку, в том числе и компрометирующие любовные письма, которые забрали в директорию.