Несколько слов о Йожефе Погане

VIII. Несколько слов о Йожефе Погане

 Йожефа Поганя я знал еще по университету. Он, в то время студент филологического факультета, также слушал лекции профессора Ласло Недьешши по истории литературы, как и я, студент юридического факультета. Тогда ассистентом Недьешши был Дюла Юхас, впоследствии известный поэт. Во время войны Погань, насколько я знаю, был денщиком своего шурина Эрнё Цобеля, офицера запаса. Потом он стал военным корреспондентом. Вероятно, именно поэтому после революции, в 1918 году, он занял пост председателя Военного совета. Погань был способным человеком, и когда в 1923 году по настоянию Зиновьева, председателя Коминтерна, Йенё Ландлер должен был полгода находится в Москве, последний с большой похвалой говорил мне о знаниях и, главным образом, о работоспособности Поганя. Еще когда он был совсем молодым, он был одним из редакторов "Библиотеки мировой классической литературы". Он работал в "Непсаве" и во время революции Каройи был помощником Якоба Велтнера и во всем с ним соглашался.

 После победы Советской республики в Национальном театре была поставлена его драма "Наполеон".

 Когда в период правительства Каройи я занимался в Министерстве обороны пересмотром военных и политических приговоров, однажды меня срочно вызвали в помещение Военного совета, где уже собралось много офицеров-социалистов, так как несколько так называемых революционных офицеров хотели расправиться с Поганем. Но момент был упущен, так как пришло еще больше людей, причем вооруженных, и расправа не состоялась.

 Тибор Самуэли терпеть не мог Поганя, потому что не мог простить его агитацию против коммунистов и поэтому организовал громадную демонстрацию солдат, матросов и вооруженных батальонов рабочей охраны, потребовавшую убрать его из наркомата обороны. Толпа демонстрантов встала перед министерством военных дел в Буде и требовала немедленного смещения Поганя. Группа демонстрантов, вооруженная револьверами, ворвалась в здание комиссариата и подняла такой шум, что я, который находился недалеко от помещения, занимаемого Поганем, прибежал туда. Эта депутация была настроена так, что можно было опасаться самого худшего. Надо признать, что в этой критической ситуации Погань сохранил присутствие духа, хотя он и побледнел, но показал себя не трусом. Между тем на крики демонстрантов прибыл Бела Ваго, который с балкона Наркомата обороты пытался утихомирить толпу.

 Все кончилось тем, что как Поганя, так и Самуэли, из министерства обороны убрали. Погань был назначен комиссаром иностранных дел, а Самуэли наркомом образования, поскольку институт заместителей наркомов был ликвидирован. Состав нового правительственного совета был опубликован в газетах 4 апреля. Во вновь образованном в июне правительственном совете Погань стал комиссаром образования и командующим корпусом.

 После падения Советской республики он бежал за границу. Бела Кун, оставивший после провала Самуэли, Поганя взял с собой в особом поезде, который по поручению Антанты сопровождал в Вену полковник Романелли.

 В эмиграции во время фракционной борьбы Погань входил в группу Ландлера и был одним из ее активнейших членов. После примирения фракций Погань был отправлен в Соединенные Штаты, где под именем "Джона Пеппера" стал членом центрального руководства и одним из руководителей американской компартии.

 В 30-е годы Погань был отозван в Москву и за свою деятельность в Соединенных Штатах исключен из партии. В связи с исключением его из партии председатель Контрольной комиссии ВКП(б) Ярославский опубликовал в "Правде" сообщение, где, среди прочих грехов Поганя, говорилось, что он получал командировочные, хотя никуда не ездил. Но ему дали работу, он служил в каком-то рекламном учреждении. В 1937 году он был арестован и казнен.

 После образования Советской республики военные трибуналы были распущены. В Будапеште из трибунала, находившегося на проспекте Маргит, остался лишь завхоз (бывший гусарский полковник), несколько охранников и унтер-офицеров. Тюремные камеры были переполнены политическими заложниками, поэтому было необходимо образовать Будапештский военный трибунал. Этот вопрос я решил, обратившись Миклошу Кишшу, руководителю будапештской линейной комендатуры, с которым я был знаком еще с того времени, когда я был помощником адвоката в конторе Ландлера, и попросил его прислать ко мне проходящих военную службу членов профсоюза рабочих-металлистов, человек 10-15, из которых можно было бы организовать революционный трибунал и прокуратуру. Он, а также профсоюз металлистов прислал мне 15 человек, которых я распределил на группы и научил, как надо судить и как надо обвинять. Так, уже в середине апреля начал действовать будапештский революционный трибунал. Политических заложников, содержавшихся на проспекте Маргит, я передал в тюрьму на улице Марко.

 Еще до образования военного трибунала ко мне в наркомат обороны пришел представитель комиссариата иностранных и внутренних дел и сообщил, что швейцарских консул получил разрешение поговорить с сыном владельца кожевенного завода Маутнера, который находился под арестом как заложник от буржуазии. При их разговоре присутствовал и я. Из камеры вышел красивый молодой человек и на вопрос швейцарского консула ответил, что в ним обращаются хорошо и никаких претензий он не имеет. Это обстоятельство я упоминаю только потому, что позже, когда я перейду к рассказу о личности и делах Иштвана Маутнера, это будет иметь значение.