На Рождество, мы устроили у себя вечер. Кавалеры наши принесли напитки, а мы с Лелей приготовили угощение. Вытянув из комода два ящика, мы перевернули их вверх дном, поставили рядом на ковре посредине комнаты, накрыли простыней и разложили поверх закуски; на раскинутых, почти на половину всей комнаты, листья пальмы повесили стеклянные шарики, бусы и другие елочные украшения. Возлежали вокруг этого «стола» и, опираясь о снятые с кресел и дивана подушки, воображали себя, чем-то вроде древних римлян. Подвыпив, танцевали, хохотали, пели соло и хором:
«Друзья нальем бокал полнее
И будем мы за счастье пить.
Вино нам дано для веселья…»
И так далее, и тому подобное.
Волконский все ближе придвигался ко мне, а де Вассаль к Леле.
Начиная с этого вечера, он стал серьезно за ней ухаживать. Попытки же Волконского к более тесному сближению со мной, принимали все более и более настойчивый характер. Дошло до того, что после одной из его выходок, я должна была ему сказать, чтобы он больше к нам не приходил.
– Лелечка, я не выдержу, я умру, просто умру, если больше не увижу, если он не придет к нам, если его не будет в столовке, – говорил я, гуляя с Лелей по дорожкам Саксонского Сада, и смахивая рукой, набегавшие слезы. Почему-то в такие минуты у меня не оказывалось платка под рукой.
– Придет, увидишь. Что он будет делать без тебя. Не бойся. Еще замуж за него выйдешь. Вышла бы?
– Хм, конечно вышла бы, то только он… он то и думать не хочет. Ему что там… нет – это невозможно.
– Почему нет? Чем ты плохая, пусть найдет другую такую, – успокаивала меня Леля, бывшая всегда высокого обо мне мнения.
– Если бы ты знала, Лелечка, как я мучаюсь, как я мучаюсь, – продолжала я хныкать и шла шатаясь, будто у меня ноги подкашивались от отчаяния. Делала я это умышленно, чтобы показать Леле как я страдаю. В глубине души, я все же верила, что Волконский не расстанется со мной, но мне хотелось вызвать сострадание и утешение Лели. Очевидно понимая это, она сказала:
– Ну, и любишь же ты себя мучить, и так напрасно, совсем напрасно, завтра увидишь его, а кроме того, ты же не умерла, когда рассталась с твоим художником в Киеве.
– Как ты сравниваешь, ты ничего не понимаешь, – прервала я ее возмутившись, – то было одно: физическое увлечение, а это совсем другое, – это настоящая любовь. Я и сама не знала, пока все было между нами хорошо, как я к нему привязалась и привыкла, а это хуже всего.
В столовке за нашим столом, мы сидели только втроем. Волконский не пришел. Мне показалось, что весь свет переменился. А столовку я просто не узнала. Она сделалась, вдруг, такая неприглядная, серая. Посетители ее, прежде такие веселые, смеялись, а теперь сидели хмурые, несчастливые, как черные нахохленные вороны.
«Как это я раньше этого не замечала?» думала я удивляясь.
Михаил Алексеевич что-то монотонно и скучно говорил, что я никак не могла понять.
Вечером, как всегда, стук в дверь. Вошел один де Вассаль.
«Кончено… не пришел».
Среди каких-то слов, которые говорил де Вассаль, я вдруг расслышала.
– У меня только что был Валя. На него жалко было смотреть, такой он потерянный и несчастный, не знает, что с собой делать. Целый день ничего не ел, в столовку не решился прийти. Просил меня тебе, Лида, передать, чтобы ты его простила и позволила прийти. Он хоть и легкомысленный, но по натуре не такой уже плохой. Его только надо в руках держать, – говорил де Вассаль.
Где там я могла его в руках держать. Все, конечно, простила и все пошло по старому.
Свободное копирование
