У немцев, как известно, ребенку дают несколько имен, и у меня, как и у моей сестры, два имени — немецкое и русское (родители, живя в России, отдавали себе отчет, что детей нужно учить русскому языку и давать им русские имена): меня назвали Борис-Ивар, а сестру — Карин-Елена. Первое имя считается главным, но пастор перепутал и написал в метрике сестры первым шведское имя, Карин, а вторым — русское. По-настоящему она должна была бы быть Леной, а мы ее всю жизнь зовем Карой.
Был у нас старший брат, который умер в младенческой возрасте, вернее, его нечаянно отравила няня. Когда у матери родился первенец, врач-акушер порекомендовал для ухода опытную, по его словам, женщину и выписал опиумные капли: если ребенок долго кричит, то ему дают чуть-чуть капелек, он успокаивается и засыпает. Брат долго не спал, сильно орал, и дура-нянька усыпила его насмерть, потому что он никак не мог успокоиться и она все добавляла и добавляла капель. Он заснул и больше не проснулся. Вот такая история, мне об этом уже потом мама рассказывала. Брат был примерно на два года старше меня…
Отец работал, мать занималась домом, тогда так полагалось во всех семьях. Пока отец был жив, держали домработницу, когда он умер — а умер он шестидесяти лет, мне исполнилось пятнадцать, — мы лишились денег, мать не имела никакой профессии. Квартиру, правда, нам оставили, но тогда шел процесс так называемого самоуплотнения, и мы были вынуждены добровольно отдать часть нашего жилья. В моем возрасте все это было неинтересно, хотя я помню разговоры о самоуплотнении.
Воспитывала меня в основной мать, отец много времени отдавая фабрике, уставал, рассчитывал, что примется за меня, когда я стану взрослее. Восьмилетнего ребенка всегда воспитывает мать, а не отец, это естественно. Вот когда мне исполнилось двенадцать, четырнадцать, пятнадцать, он уже мог сказать: это плохо, это не по-мужски, это не по-немецки и так далее. И когда я поступал не лучшим образом, отец умел очень обидно дать знать об этом так, что я чувствовал себя буквально подлецом. Однажды я совершил не совсем этичный поступок по отношению к нашим знакомый, мелочь какая-то, обычно на это не обращали внимания, но отец заметил, отчитал и произнес с упреком: «Ведь ты же немец, как тебе не стыдно!» Эта фраза засела во мне на всю жизнь. Хотя отец был добрейшим человеком, мягким, внимательный, заботливым, всепрощающим.
Зато мама была строгая. Очень строгая. Но справедливая. Энергичная, жизнерадостная женщина, остроумная, веселая, она требовала выполнения возложенных на нас по дому обязанностей, не терпела фальши, своим примером привила нам способность не терять мужества в неприятных житейских обстоятельствах. При своем порывистом характере могла и подзатыльник дать, но всегда за дело. Наверное, я и бывал недоволен формой наказания — ну что такое: получить подзатыльник и напутствие «чтобы больше подобное никогда не повторялось!», но это не вызывало у меня существенных отрицательных эмоций, потому что я был виноват. Вот если бы я не был виноват, а меня наказали, я бы, наверное, тяжело переживал. А так, за дело, значит за дело. Все.
В тридцатом году, когда не стало отца, мама все взяла на свои плечи и впоследствии не раз говорила нам, что папа умер «вовремя», имея в виду, что он сам не подвергся репрессиям и поэтому не пострадали и мы. Вероятно, так и было. Ведь немцев на «Скороходе» работало немало, до революции сама фирма была как бы немецкой, но к концу тридцатых годов никого практически не осталось. Многие из них покоятся на Левашовской пустоши.
Свободное копирование
