В педтехникуме мне очень понравилось. "Молодые безумства" мои закончились. Я вернулась к прежнему состоянию, то есть к любимой учебе и вообще к серьезной, полной духовных интересов жизни. А в материальном отношении это был самый трудный год в моей жизни.
Печь у нас не топилась. Утром тетя Фина кое-как растопит несколько поленьев, дым идет изо всех щелей. Она согреет чай, сварит какую-нибудь похлебку. Хлеб и замороженное молоко присылала мама из Енисейска (18 км от Бийска). И вот это наше питание на сутки и тепло на сутки. Начались морозы. Окна в нашей комнате покрылись толстым слоем льда. Днем полумрак, вечером коптилка, то есть в жестяной баночке жир и в нем чадит фитиль самодельный. Я с утра ухожу в техникум, а моя бедная тетя Фина в шали и шубе лежит целый день, пытается согреться и, конечно, думает свои горькие думы. Изредка, когда я приду с занятий, она через коридор уходит к соседям погреться в их теплой устроенной квартире.
Через три месяца такой жизни у меня стал болеть желудок. Мама встревожилась и стала уговаривать меня перейти на квартиру к знакомым и жить человеческой жизнью, то есть в тепле и при нормальном питании. Но я категорически отказалась. Я не могла бросить тетю Фину, мое сердце обливалось кровью. Нет уж! В хорошее время я жила с тетей и Лелей и ничего кроме любви и заботы от них не видела, а в плохое время я их не брошу, не оставлю. Хорошо жили вместе, и маяться будем вместе. Где-то в половине зимы приехала Леля с Витюшкой. Теперь тетя Фина была не одна, и я могла уже иногда уходить в библиотеку и учить уроки там при хорошем свете. А то дома-то приходилось заниматься при чадящей коптилке.
А в педтехникуме все было так интересно. Я всегда приходила туда с радостью, мне все нравилось там. О своей бедственной жизни гордость не позволяла мне говорить и, глядя на меня, никто, даже мои подруги (Нюра Кайдалина, Нина Филатова), и подумать не могли, как мне трудно живется. После двух лет безалаберной, переживающей организационный период учебы я наконец-то попала в учебное заведение, где ученье прекрасно поставлено, организовано. Твердый порядок, серьезный спрос, прекрасное преподавание. Преподаватели как на подбор. Конечно, тон всей учебе задавал директор Петр Станиславович Малешевский, бывший директор бийской мужской гимназии.
Техникум помещался в бывшем женском городском училище где-то у берега, не помню уже на какой улице. Знаю только, что рядом был Заячий переулок. Наш класс был на первом этаже (здание было двухэтажное). Здесь я вновь встретилась с Нюрой Кайдалиной. Она училась в педтехникуме с первого курса, а сейчас мы сошлись на З-ем курсе. Тут же училась и Мария Якубская и Мила Щербакова. Остальные девочки мне были незнакомы.
Было интересно, потому что предстояли новые знакомства с учителями и соклассниками. А мне всегда новые люди были интересны. Из учителей я знала только одну Валентину Григорьевну Луконину, учительницу по литературе. Очень интересно было первое знакомство с директором Петром Станиславовичем. Бывший директор бийской мужской гимназии, очень представительный, высокий. Уже в годах, но без седины. На первый взгляд некрасивый, с крупными чертами лица, выпяченная и слегка отвисшая нижняя губа. Но потом, узнав его поближе, мы уже не замечали всего этого. Он был прекрасен и обаятелен.
Меня всегда занимало то, с чего он начал, придя на первый урок, знакомство с нами. Он предложил нам в конце урока задание на дом. Очинить карандаш, принести и сдать его ему. Так мы и сделали. Осмотрев карандаши, он вдруг вызвал меня и спросил: "Скажите, Вы сами очинили карандаш?". "Да", - ответила я. Меня долго занимал вопрос, почему он обратил внимание на мой карандаш, но спрашивать его я не решилась. Возможно, он проводил какой-то эксперимент, ну, например, по тому, как очинен карандаш, определял черты характера или еще что-нибудь. Всегда потом жалела, что не спросила его об этом.
А вообще, этот человек был Учитель с большой буквы. Умница, с большим тактом, добрый, но требовательный и принципиальный и ко всему этому еще и остроумный. С ним мы чувствовали себя людьми. Я не помню, чтобы он когда-нибудь гневался, кричал, делал разносы. Жилось учителям в это время очень трудно. Петр Станиславович жил при училище, и мы видели, как он в пимах, в полушубке и в шапке колол во дворе дрова. Однажды в нашем классе не состоялся урок, и мы весело болтали и шумели. Вдруг мы с задних парт увидели в дверях директора в полном рабочем облачении. Он стоял на пороге и молча смотрел на класс. Мы в задних рядах стихли, а в передних рядах еще не видят его и резвятся. Заметив наступившую тишину, передние ряды оглянулись и тоже замолкли. Наступила тишина. Директор, еще сильнее выпятив нижнюю губу, многозначительно произнес: "Оно, конечно!... Но все ж таки!". И удалился. Мы его поняли с полуслова и занялись делом, прекратив шум. Вот так он делал замечания.
Пример веселого разноса был на уроке со Славой Шульгиным. Это был веселый неунывающий парень, немного с ленцой. Однажды директор вызвал его к доске. Нужно было решить пример по алгебре с разложением многочлена. Вот Слава начал решать. Глубокомысленно стал смотреть на потолок, стены и повторять, вспоминая: "Нужно разложить...разложить...разложить...". Терпение директора лопнуло, и он досказал за Славку: "...и выпороть". Класс, конечно, захохотал. Но Слава не обиделся, потому что сказано это было не со злобой, а весело, добродушно. Петру Станиславовичу не нужно было нас подстегивать, мы учились у него охотно.
Свободное копирование
