Но вот подходит и декабрь месяц. В городе ходят всякие слухи и россказни о партизанах. Говорят, что собирается большая крестьянская рать и вот-вот она обрушится на город, и начнутся грабежи. Чего только ни говорили, всего теперь и не упомнишь.
Из города начинают уходить отряды белых. Одни идут в Горный Алтай в сторону Монголии, другие - в сторону Кузнецка. И неизвестно, то ли они отступают, то ли идут на борьбу с партизанами.
Григорий весь исхлопотался. Тетя Фина, Леля и Лена ходят с сумрачными озабоченными лицами. Но я беззаботна. Хожу в свою гимназию, помогаю тете Фине, а ночую у Лены. Я не представляю, какое настало время, какой трагедией для многих наших знакомых и некоторых близких мне людей оно обернется. Мне просто все интересно, все ново. И вот в середине декабря (мне кажется, числа 14 - 15) собрался уезжать Григорий. Много добра он запаковал: ковры, материалы, продукты, вина.
Днем тетя Фина настряпала пельменей. Испекла любимое Григорием печенье - наполеон. Провизия на дорогу была заготовлена раньше. Под вечер Григорий пришел с молодым офицером Сашей. Саша был оживлен, играл на гитаре и пел цыганские романсы и шансонетки. Тогда очень популярна была шансонетка:
Порвались струны моей гитары,
А я беженка да из Самары,
Ах, шарабан мой, шарабан,
Не будет денег - тебя продам!
Повязав на голову платок и надев фартук, Саша шутливо помогал тете Фине варить пельмени и подавать их на стол. Сели за прощальный ужин. Офицеры крепко выпили. Часов в 10 вечера в дверь постучался солдат и доложил, что лошади поданы. За воротами стояла пара лошадей, запряженная в глубокую кошеву. Погрузили весь объёмистый багаж Григория и небольшой Сашин. Оделись мужчины в теплые полушубки и просторные меховые тулупы, меховые шапки, на ногах - тёплые пимы. Тетя Фина заставила всех встать и помолиться перед дальней дорогой. Потом по обычаю присели, посидели, встали и начали прощаться. Витюшка горько заплакал, прощаясь с отцом, как будто чувствовало его бедное сердечко, что с этой минуты он навсегда теряет отца. Женщины сдерживались, а мне, пожалуй, было немного жаль веселого Сашу, а Григория - вот нисколечко!
Вышли за ворота. Ночь морозная. На небе полно звезд и светит месяц. Уселись наши отъезжающие в кошевку, укрыли ноги меховым одеялом. На облучке сидели два солдата, тоже тепло одетые. Один, видно, был за кучера, а другой вроде денщика. Лошади с места пошли рысью, промчались по улице, свернули за угол и все исчезло.
Мы пошли все в дом. Тетя Фина зашла в маленькую комнату и, опустившись на колени, стала молиться. Елена и Леля бросились на кровати вниз лицом и зарыдали. Витюшка дергал плачущую Лелю за юбку и кричал: "Мама, не надо, мама, не плачь! Я смотрела на них, и мне их было жалко, но в душе я эгоистично ликовала: "Нет теперь Григория! Теперь я опять буду жить вместе с моими любимыми тетей Финой и Лелей!".
В Бийске же в белой армии был и Алеша Сабашкин, мой добрый крестный брат. Он в 1916 году уходил на германскую войну добровольцем. А когда он возвратился с фронта, белые мобилизовали его в армию. Помню, что он в ноябре месяце заходил раза два повидаться с нами, с мамой Финой, которую он так любил.
Из Усятска приехал к Кутимовым племянник тети Фины Никандр Бельский. В детстве он часто гостил в Мыюте, подружился и играл с Алешей. И вот осенью 1919 года они вновь встретились в доме тети Фины. Вот тут-то мне пришлось быть свидетельницей разговора Алеши с Канкой (Никандром). Они сидели в тетиной комнате и разговаривали, а я в это время раскладывала в комоде выглаженное белье. Канка сказал Алеше, что приехал поступать в белую армию добровольцем. Алексей на это воскликнул:
- Ты с ума сошел! Зачем тебе совать свою голову в петлю? Неужели нет другой дороги?
- Но ведь ты же в белой армии служишь?
- Да, служу, но поневоле. Ведь меня мобилизовали как военного. Слава Богу, насмотрелся я на эту войну! Там хоть воевали с чужими, а тут ведь со своими надо воевать. А это в десять раз тяжелее. Да и не разберешься, кто здесь прав, кто виноват. Нет, живешь ты и не суйся в это дело: вот тебе мой совет. А я и не знаю, как выпутаться из этой паутины. Убежать, спрятаться в горах? Найдут и расстреляют как дезертира.
И убедил Алеша Конку: уехал тот домой в Усятское. Что потом с ним было, куда он девался, так я до сих пор не знаю, да и узнать-то теперь не у кого.
В 1935 году, когда я узнала о трагической гибели Алеши, я вспомнила этот разговор. Я оплакивала Алексея и поздно сожалела о том, что не было у меня случая рассказать в Горном Алтае об этом разговоре, да и вообще об Алексее, каким он был на самом деле. Может быть, мне поверили бы, и не было бы этой ужасной смерти.
Свободное копирование
