Мы в четвёртом классе, нам уже по 13-14 или 15 лет. Мы уже кажемся себе взрослыми, а нас, как первоклашек, хотят остричь. Правда, это будет в последний раз, дальше мы уже будем растить косы. Но всем жалко стричь отросшие за лето волосы, а мне тем более: у меня за год уже до плеч отросли чудесные кудри, которые (я знаю) украшают меня, и все ими восхищаются. Как девочки ни уклонялись от стрижки, в течение недели всех удалось остричь, только я одна осталась со своими кудрями.
В нашу церковь назначили нового священника, приехавшего из Москвы (наверное, он окончил Духовную академию). О. Геннадий очень молодой (года 24), высокий, тонкий, с гладкими прилизанными волосами, с выпуклыми чёрными, масляными глазами и невероятно толстыми негритянскими ярко-красными губами. Теперь вместо нашего доброго старого о. Петра у нас будет этот франтоватый молодой священник.
На первом же уроке Закона Божьего о. Геннадий после краткого вступления (для первого знакомства) внимательно оглядел класс и остановил взгляд на мне: " Вот вы, барышня, встаньте". Я встала за партой.
- Как вас зовут?
- Кумандина Нина.
- Так вот, мадмуазель Кумандина, посмотрите на своих подруг. Какие у них аккуратненькие стриженые головки. А почему вы не остриглись? Да, я понимаю, кудри. Но знаете, они вам совсем не идут.
Это была глупая бестактность попа-щёголя. И он нажил себе врага. Я мрачно смотрела на него, и мне хотелось бросить ему в лицо: "Красногубый вурдалак!" Конечно, эту вольность я себе не позволила, но в отместку за его бестактность с моей лёгкой руки с первых дней к нему прилипла кличка "красногубый вурдалак".
Я поняла, что кудри мне не сохранить, значит, надо скорее остричься, чтобы быстрее отросли новые. На другой день я добровольно остриглась.
1918 год вступил в свою последнюю четверть.
"По военной дороге шёл в борьбе и тревоге
Боевой восемнадцатый год..."
Не знаю, как старшие воспитанницы, а мы, младшие, жили и учились, не чувствуя дыхания революционной бури, не ведая этих тревог. Краем уха мы слышали, что в городе беженцы из России. У нас в Епархиальном появились две девочки - сёстры Тоцкие. Мы смотрели на них с интересом и некоторым почтением: ведь они из московского института благородных девиц. Мы учились, и почти ничто не смущало наш покой: за толстыми стенами училища мы просто не знали, что творится в мире.
Отдохнув за год, я с увлечением училась и много читала в этот год. Ещё готовясь к экзаменам в библиотеке, я высмотрела там интересные для меня книги. И теперь читала исторические романы Данилевского и Мордовцева. В библиотеке же я нашла "Илиаду" и "Одиссею" Гомера в переводах Гнедича и Жуковского. Чтение их было иллюстрацией к уже пройденным урокам по истории Древней Греции. Этими великими творениями я была очарована не меньше, чем поэзией Пушкина. Торжественный гекзаметр звучал для меня, как музыка, и люди в этих волшебных картинах вставали как живые и давно знакомые ("О, шлемоблещущий Гектор!").
Учебный год был повторением прошлых. Так же шли занятия, те же были учителя и классные дамы, так же мы молились и ходили в церковь. Дни катились один за другим, похожие, как близнецы.
Свободное копирование
