В те дни, когда я бывала дома, к нам иногда заходила тётка Марья Рассказова, ведь жили они напротив нас через дорогу. Она рассказывала маме о своей безрадостной жизни, как пьяный муж часто бьёт её: "Возьмёт за волосы и таскает по избе, бьёт головой об стену. Синяки на теле не успевают проходить". Однажды, когда мы остались наедине, Марья сказала мне: "Давно я, Ниночка, хочу попросить тебя об одном деле, да всё не смею". На это я ей ответила: "Ну, почему же, тетя Марья, если я чем-нибудь могу помочь вам, я всегда это сделаю. Мне так жалко вас". Она как-то пригорюнилась, помолчала и потом сказала: "Может, я и плохо делаю, что подговариваю тебя, но нет у меня другой возможности. Ниночка, ты постоянно бываешь у Чирковых, всегда видишь Ваню, разговариваешь с ним. Ради Христа, прошу тебя, передай ему вот это письмецо от меня". Я обалдела: "Да что вы, тётя Марья! Как я это могу сделать?! Ведь это будет подлость. Ведь и я, и мама - друзья Чирковых. Нет, о чём угодно просите, только не об этом". Марья заплакала и сквозь слёзы стала говорить: "Ниночка, если бы ты знала, какая я несчастная. У меня только одна и радость в жизни, что взглянуть на Ваню. По воскресеньям-то я только и жду, когда он, мой сокол ясный, пройдёт с гармонью через плечо по нашей улице. Он играет, а парни поют. Гляжу я на него, и сердце моё заходится". Потом она стала говорить, как она одинока, не с кем ей перемолвиться, не с кем облегчить душу: "Да разве я могу кому-нибудь из наших деревенских рассказать о своей любви. Сохрани Бог и помилуй, сразу разнесут по всей деревне, да ещё и от себя прибавят. И вот только Васильевне (маме) да тебе верю. Ты уж прости меня, что я тебя потревожила. Побожись, что никому не скажешь о нашем разговоре, даже своей матери". "Вот, ей-Богу, тётя Марья, никому никогда не расскажу", - перекрестившись, сказала я. И я сдержала эту клятву. Нарушила я её сейчас в своих воспоминаниях, потому что многим из этих людей, о которых я рассказываю, "ничего теперь не надобно, никого теперь не жаль...".
Подходит Петров день (29 июня ст. стиля) Чирковы собираются на покос. Конечно, я получаю приглашение ехать к ним на пашню. Я с удовольствием соглашаюсь. И мы с Фенечкой от радости и восторга кружимся в ограде, взявшись за руки. "Ну, наши девушки обалдели", - смеется, глядя на нас, Анисья Сергеевна.
И вот мы целым чирковским табором едем на покос. Покос у них на пашне (земельный участок), которая находится за бором на половине пути от Ключей до Сросток. Зелёная алтайская степь с берёзовыми колками. Около кромки одного колка расположены строения чирковской пашни.
Как и в сельской усадьбе, здесь всё устроено с толком, с максимальной заботой об облегчении труда, создании удобства и доступного комфорта в быту, тем более, что пашня находится далеко от дома (км 15). Обычно здесь, в Сибири у многих пашни находятся далеко от села. На покос и уборку хлеба уезжают на целую неделю и возвращаются на отдых к воскресенью. С понедельника, сделав запасы продуктов, снова едут. В поле роют землянки или ставят шалаши. Там и помещаются, спят, держат необходимые вещи. Горячую пищу готовят на костре, хлеб привозят из дома.
У Чирковых на пашне поставлена просторная добротная деревянная изба. В ней два светлых окна, сбита хорошая русская печь. Вдоль стены большие, из сосновых струганых досок нары. На нарах постлана кошма, лежат подушки в цветастых, неярких наволочках, лоскутные одеяла. Рядом на некотором расстоянии поставлен амбар. Изба и амбар соединены крышей. Под крышей стоит стол и вкопаны лавки. Так же есть стол и табуретки в избе. Недалеко от строений стоит сруб колодца (вода под боком). На время полевых работ на пашне держится корова. Пасётся она на приколе. Вырыт погреб. С весны его набивают снегом, и продукты сохраняются хорошо. Тут же разбит небольшой огород, посажен лук-ботун, укроп, огурцы и даже дыни и арбузы. Картофеля садили целый загон и полоску раннего яровизированного картофеля вблизи строений. С южной стороны колка на колышках поставлены с десяток пчелиных ульев, а рядом с пасекой посеяно сотки три агератума (медонос). Кажется, что тут постелили бархатный лилово-сиреневый ковёр, радующий глаз.
Под особым навесом стоят сельхозмашины: плуг, косилка и конные грабли, на стенах висят бороны.
С одной стороны колка посеяны хлеба: пшеница, овёс, греча, просо. Голубая полоска льна, разноцветная полоска мака и целый загон подсолнуха. С другой стороны колка - густые травы, пестрящие цветами, и, как бордюр к зелёному ковру густо розовая, почти малиновая полоска клевера (культурного).
Весело становится при взгляде на такую ухоженную пашню.
Довольно, Ванюша! Гулял ты немало,
Пора за работу, родной!
Но даже и труд обернётся сначала
К Ванюше нарядной своей стороной...
(Н.А. Некрасов)
Целым табором мы приехали на покос: Иван Кондратьевич, Иван с Дуней, Николай, Пашка (13 -летний сын), Феня, Ольга (Фенина младшая сестра, 14 лет) и я. Приехали на стан под вечер. Всё разложили: кое-что в избе, продукты в погребе. Пора настала жаркая, поэтому готовить горячую пищу Дуня стала на тагане, т.е. были вбиты в землю две крепкие черёмуховые рогулины, на них был положен металлический прут. На этот прут надевались котелки с варевом, а под котелками разводился костёр. Для чая ставили самовар.
Мужчины подготовили для работы косилку и литовки (косы). Для нас наточили тяпки.
Улеглись спать пораньше, ведь утром надо встать рано, особенно косарям. Улеглись кто в избе, кто в амбаре, а мы с Феней легли спать на телеге. Уже стемнело, в воздухе повеяло ночной прохладой. Рядом со станом, в колке от лёгкого ветерка шелестят берёзы. Мы, лёжа в постели, смотрим вверх, а над головой купол потемневшего неба, усеянный яркими звёздами. Волшебное зрелище! Хотя уже наступает ночь, но из берёзового колка, из нескошенных трав несутся стоны полевых голубей, крики перепёлок: "Спать пора, спать пора!". Потом начинает скрипеть коростель, цикады трещат всю ночь. Это чудное колдовство летней ночи не даёт нам уснуть.
"Нина, посмотри, почти все звёзды мерцают, а вон звёздочка не мерцает, свет у неё ровный. От чего бы это?" - спрашивает меня Феня. Я хоть и не очень-то разбираюсь в тайнах звёздного неба, но где-то краем уха слышала, что не мерцают планеты, такие, как наша Земля. Как умею, объясняю это Фене, а потом говорю: "Хочешь, я спою тебе песню про звёздочки?". - "Спой!". И я вполголоса пою:
У зари, у зореньки много ясных звёзд,
А у тёмной ноченьки им и счёту нет.
Горят, горят звёздочки, пламенно горят.
Что-то сердцу бедному тихо говорят.
Говорят о радостях, о минувших днях,
Говорят о горестях, что постигли нас.
Я бы ночку тёмную не смыкала глаз,
Всё б смотрела, звёздочки милые, на вас.
"Кто это там не хочет смыкать глаз?" - раздаётся деланно строгий голос Николая. Оказывается, он устроился спать под крышей, где стоят сельхозмашины, и подслушал нас. Мы с Феней засмеялись и укрылись с головой одеялом. "Какая хорошая песня", - шёпотом сказала мне Феня. "Эту песню я выучила в Талице у Борисовых. Это самая любимая песня тёти Елены, мы с Зоей её часто пели. Я научу и тебя", - ответила я. К концу покоса песню эту мы уже пели хором: Дуня, я, Ольга и Феня. Всем она пришлась по сердцу.
Долго мы не могли уснуть, но под песни перепёлок, под жалобные стоны полевых голубей, под ночные шорохи трав и берёз, сон, наконец, сморил нас.
Свободное копирование
