К середине июля был достроен дом невдалеке от нашей квартиры. Дом крестовый, т.е. в 4 комнаты. Это был кооперативный дом. В нём помещалась контора, лавка и комната для продавца или, как тогда говорили, для лавочницы. Дом был из добротного леса, с высоким потолком и большими окнами. Входишь на высокое крыльцо, попадаешь в прихожую, где ночью находится сторож. Из прихожей прямо - дверь в контору, налево - дверь в нашу комнату, а из комнаты дверь в лавку (магазин). В лавке вторая дверь на улицу для покупателей. На ночь эта дверь закрывается на тяжёлые болты. Дом не огорожен, стоит, как говорится на семи ветрах. Только с одной стороны он примыкает к усадьбе крестьянина, которому из-за этого посчастливилось попасть в сторожа (удача - денежная плата). Немного поодаль от дома выстроен небольшой амбар, являющийся кооперативным складом.
Мы переходим в новый дом. Мама в нём - хозяйка. Мне наша комната нравится, главным образом, из-за окна. Оно состоит из двух окон, соединённых в одну раму, и я с гордостью называю его венецианским. Звучит респектабельно. Но обстановка в нашей комнате далеко не респектабельна. Мы бедны, как церковные крысы. Какими-то судьбами мама раздобыла железную кровать с деревянными досками, второй кроватью был деревянный топчан, наверное, сооружённый сторожем. Им же, наверное, был сколочен стол из досок. Но мне ещё хотелось, чтобы у нас был столик наподобие туалетного. Мама взяла в лавке два ящика из-под товаров, поставила их один на один и до самого низа задрапировала вязаной скатертью. Я разложила на столике расчёску, пару имеющихся книг, зеркальце и в стакане букет полевых цветов. Самым роскошным в нашей комнате были три венских стула, которые нам дали из конторы. В этой же комнате была половина русской печи с челом (целом) в нашу комнату. Рядом с ней на стенке была повешена самодельная полка, задёрнутая занавеской. Там была поставлена наша нехитрая утварь.
Конечно, я была огорчена тем, что дом не огорожен и нельзя развести огород и посадить цветы, как это я наблюдала у своих родных. Но всё равно нам было хорошо и радостно. Мы устали жить в чужих гнёздах. А здесь, хоть и бедное, но своё гнездо.
Мама, почти всю жизнь общавшаяся с крестьянами, быстро вошла в их быт и, как говорится, пришлась ко двору. Ни спеси, ни гордости в ней не было. Она была проста, чрезвычайно общительна, а в работе обязательна. Покупателя она каждого уважит, побеседует с ним и, конечно, с курящими покурит. По виду она как-то опростилась. Юбку и платок стала носить по-крестьянски. Звали её, хотя ещё и молодую, Васильевной. В работе со временем она не считалась. Бывало, рано-рано утром, часов в пять слышишь: "Эй, Васильевна. Слышь, выдь-ка на минутку". Мама встаёт, открывает окно в прихожей. "Кто там?" - сонным голосом спрашивает она. "Да это я, Евдоким. Ить вот, разъязви меня в душу, забыл вчерась спички купить. А что ты будешь на пашне без спичек делать? Уж ты уважь, Васильевна". И мама делает уважение: идёт в лавку, берёт спички и подаёт в окно покупателю. И так оно бывало и с колёсной мазью, а иногда даже с солью.
Если сравнить с кварталом, то мы поселились в конце квартала от прежней квартиры, и у нас появились новые соседи, с которыми у нас начинают устанавливаться соседские отношения. Самым близким соседом является наш сторож. И имя, и фамилию его я уже забыла. Помню невзрачного, с маленькими глазками и жидкой бородёнкой невысокого мужика. Мама считала его смирным, но нерасторопным работником. Жену его не помню. Были у него сын и дочь. Дочь звали Марфуткой, и она была старше меня года на три. Она мне не понравилась. Не потому, что была альбиносом, похожим на свинушку с красноватой кожей и белесыми ресницами, а потому что была груба и сквернословила крепко. После же того, как я в один из праздников увидела её полупьяную в проходящей по улице компании девушек и не пляшущей, а по-козлиному скачущей перед ними, да ещё и с песней похабного содержания, - я стала питать к ней отвращение. А вот на задах у нас жили крестьяне Семёновы, у них была дочь в возрасте Марфутки. Своей степенностью, положительностью и какой-то душевной чистотой она привлекала меня. Даша мне тоже сказала: "Ты, Нина, не играй с Марфуткой. Она матершинница и вообще паскуда".
Напротив нас были расположены усадьбы двух братьев Рассказовых. Старший Рассказов был уже в годах. Два его старших сына Исаак и Иаков были женаты и находились на германской войне. Дочь, 17-летняя Евдя (Евгения), играла со мной. Девушка была ничем не примечательная, но скромная и добрая. Сама Рассказиха была немолодая высокая и худощавая женщина, очень общительная и разговорчивая. Мы как-то по-соседски сошлись с ними. Занимали друг у друга хлеб. У нас не было огорода, и Рассказиха охотно приносила нам гостинцы - зелёный лук, огурцы, редьку.
Свободное копирование
