Так было бы всё ничего: я уже вошла в ритм жизни этой семьи, дядя меня любил, тётя (я уже это чувствовала) оценила меня, и обид от неё я не видела. С Лизой, доброй девушкой, мы жили дружно, и мне с ней было легко. Но Валентина была бессердечная. Она и Иннокентий, как могли унижали меня. Я приехала к ним, имея одно форменное платье и две смены белья и чулок. Вся остальная одежда была у мамы.
И вот Валя начинает перебирать старые вещи из одежды: "Уж не знаю, Нинка, что тебе дать на смену, свалилась ты на нашу голову. Ну, на вот тебе юбку да кофту, донашивай". И даёт мне поношенные и большие не по возрасту свои юбку и кофту. Делать мне нечего: надеваю я юбку, которая хлещет мне по ногам, и широкую неуклюжую кофту. Вот так и хожу.
Как-то побывали у них гости. После их ухода Валентина за столом при всех говорит, намекая на меня: "Гости-то посмотрели и спрашивают: это что вы, новую прислугу наняли?". Я краснею от обиды, и слёзы наворачиваются мне на глаза.
Когда стало тепло и можно было ходить в одном платье, я стеснялась ходить на молоканку в Валиных обносках. Их я носила дома, а для выхода берегла епархиальную форму и каждый раз, идя на молоканку или в другое место (куда меня посылали), надевала её. По этому поводу Валентина иронизировала: " Смотрите-ка, наша Нинка-то нарядилась, уж не Яшка ли Маров ей понравился?". А Яшка Маров был 15-летний сын соседей.
За что меня невзлюбил Иннокентий, не знаю. Но он иногда жестоко оскорблял меня, обращаясь ко мне с каким-нибудь поручением: "Эй, ты, татарская лопата, сходи туда-то, принеси то-то".
Как мне всё это было больно! Ни в Мыюте, ни в Мысах родственники не обращались так со мной. Там меня все ласково звали Нинушкой. Я не чувствовала ни своего сиротства, ни бедности. Старшие были добры. Мы, дети, иногда ссорились, но никогда там я не чувствовала унижения.
Я не знала такой недоброй жизни и не могла ко всему этому привыкнуть и смириться. Но всё приходилось держать в душе, а внешне я училась и старалась держать себя в руках и не показывать своих чувств и обиды. Только ночами иногда, после особенно тяжёлых дней я неслышно плакала в подушку: так мне было одиноко и горько!
Свободное копирование
