Макарьевские Постниковы - 1

Макарьевские Постниковы (март 1917)

"Словно этот серый дождь

Бездомен я и одинок..."

Хмурым предвесенним днём мы подъехали к селу Макарьевскому. Красивое село в предгорьях Алтая расположено в довольно широкой долине, пересечённой не очень большой рекой с названием Кажа. Спустившись с высокой и крутой горы, мы въехали в село. Подъехали к усадьбе священника, наглухо закрытой большими тесовыми воротами. Кучер слез с козел, открыл ворота, и мы въехали во двор. Перед нами большой 4-хкомнатный дом из добротного леса, крытый тесинами.

Здесь в этом доме живёт со своей семьёй мой дядя (старший брат мамы) Сергей Васильевич Постников. Во дворе пустынно. Никто не выходит, не встречает, как это было обычно в Мыюте и Калмыцких Мысах.

На душе тревожно. Я робко вместе с ямщиком через чёрный ход захожу в дом, на кухню. За столом сидит немолодая женщина (наверное, тётя, предположила я) и больше никого нет. В смятении и тревоге я, даже не поздоровавшись, спросила тётю Клавдию (это была она): "А разве моей мамы нет у вас?". Тётя встала из-за стола и в свою очередь спросила меня: "Ты, наверное, Нина Кумандина? Нет, твоя мать к нам не приезжала". Я потерянно оглянулась, села на сундук, стоявший у порога, и из глаз у меня закапали слёзы. "Ну, зачем плакать?" - сочувственно сказал ямщик. - "Ведь не к чужим приехала, а к родному дяде. Поживёшь здесь и маму свою дождёшься".

"Ну, раз уж ты приехала, - сказала тут и тётя, - раздевайся, поживёшь у нас, а там и видно будет".

Я разделась, т.е. сняла пальто, платок и села на стул около стола. Ямщик вышел, чтобы распрячь коня и задать ему корм. Тётя задала один-два вопроса и молча стала ставить самовар. Когда ямщик вернулся со двора, разделся и тоже сел, только на сундук, тётя сказала нам: "Вы тут посидите одни, пока самовар греется, а я туту схожу недалеко". Она оделась и вышла. Видя, что я угнетена и опечалена, мужик стал утешать меня: "Не горюй, девушка, смотри, в каком богатом доме жить будешь. А на тётку-то не смотри, что она такая хмурая, вот придёт дядя и всё будет тебе получше, чай, родная кровь-то".

Вскоре вернулась тётя. Самовар вскипел. Она накрыла на стол, нарезала домашних пирогов с груздями и капустой, поставила корзинку-вазочку с сахаром и пригласила нас поесть с дороги.

У меня от огорчения и заботы пропал аппетит. Я с трудом съела кусочек пирога и выпила чашку чая. Хотя как раз были мои самые любимые пироги, т.е. пироги с груздями, а мне кусок не лез в горло. Около часа мы просидели на кухне. Ямщик старался поддерживать разговор, тётя односложно отвечала, убирая со стола, а я сидела и с тоской смотрела в окно, за которым стоял серый пасмурный день.

Ямщик вышел запрягать отдохнувшего коня и, вернувшись в дом, сказал: "Ну, однако, поеду я домой, может, доеду до Соусканихи, а там утром под гору-то быстренько спущусь в Усятское". "Поклон, что ли передать от тебя батюшке и Клавдии Андреевне?", - обратился он ко мне. Я со слезами на глазах сказала: "Обязательно передайте всем им от меня привет, скажите, что мамы здесь нет и ещё скажите им от меня спасибо".

С какой радостью я бы оделась, села в кошёвку и уехала бы обратно к дяде Вене и тёте Соне, к милой тёте Клаше Усятской. Но нельзя этого сделать. И так уж на меня истрачены ими деньги, а они ведь у них не валяются.

Я вышла проводить мужика. Открыла ему ворота, а он ещё раз утешительно сказал мне: "Не горюй, милушка, вот увидишь, всё будет хорошо". И, тронув лошадь, поехал вдоль села на выезд. Закрыв ворота, я вернулась в дом. Мы немного ещё посидели на кухне с тётей Клавдией, она спросила про тётю Фину, про Усятских.

Слышу я, что в сени кто-то заходит. Вся сжимаюсь: мне ведь предстоят знакомства с родственниками в этом неприветливом доме. Дверь открывается и заходит девушка в зимнем пальто, повязанная по-монашески чёрной шалью. В глаза бросаются очень красивые чёрные шнурочком брови на лице этой девушки.

"А-а-а, гостьюшка явилась!" - сказала Валентина (это была старшая дочь дяди Сергея, моя двоюродная сестра). Сердце моё сжалось от этой недоброй фразы. "Нету, нету и не будет у нас твоей матери, а пока она найдётся, делать нечего, поживёшь у нас".

Оказывается, тётя Клавдия, оставив нас с ямщиком, уходила в школу, где Валентина вела занятия. Она сообщила ей, что, должно быть, Нина Васильевна (моя мама) собирается заявиться к ним (что им, видно, было очень нежелательно). И вот первая ласточка - приехала девочка.

Вскоре приехали домой Лиза и Иннокентий (дети дяди). Они ездили в соседнее село Балыксу. Лиза -18-летняя девушка, высокая, стройная. Продолговатое лицо украшают прекрасные серые глаза, опушённые густыми ресницами, и пушистые тёмно-русые брови. Волосы слегка вьются и заплетены в длинную толстую косу. Лиза приветливо поздоровалась со мной. У неё была мягкая и приятная манера общения.

На сердце у меня немного отлегло: есть в этом доме хоть одна добрая душа! Иннокентий же, 17-летний парень, как-то фыркнул, поглядев на меня и презрительно отвернулся.

Как закончился этот тягостный для меня день, не помню. Но хорошо помню, как я легла спать и, завернувшись с головой в одеяло, дала волю беззвучным слезам.