На летний период двухпудовую гирю выносили на улицу, во двор. Надо сказать, что лето на десятой заставе было длиннее, чем на двенадцатой – на целых два месяца.
Во дворе гирей баловались все, кто хотел и как мог. В спортзале её не бросишь на пол, а нужно осторожно опускать. А на улице запросто – поднял и бросил на землю, и так можно несколько раз, пока есть желание и силы. Я её подкидывал к плечу и выжимал левой рукой до трёх раз. Были ребята, которые «играли» гирей сильнее меня и интереснее.
В волейбольных баталиях я не участвовал. Там были две уже довольно сыгранные команды. В одной команде капитаном был старшина, а в другой – капитан Гуревич. Их соперничество было довольно эмоциональным. Почти всегда на волейбольные матчи приходила жена Гуревича Маша. Но не дай бог, чтобы она проявила симпатии к команде-сопернице Гуревича – жди грозы! Попадёт ей, попадёт и нам, и не постесняется, на боевом расчёте влепит командир кому-нибудь в лучшем случае замечание.
Мы с Володей Ерлиным ходили ежесуточно в наряд, но вместе никогда не попадали, поскольку оба были старшими наряда. Лишь иногда мы сменяли друг друга в наряде. Однажды он мне рассказал об одном случае встречи с турецкими пограничниками. Володя с напарником шли вдоль границы, навстречу двигались турки. Когда они поравнялись с нашими, один турок предложил пачку сигарет (а наши-то курили махорку). Напарник Ерлина, молодой солдат, неожиданно сказал:
– Наверное, американские?
Турок ответил:
– Ноу, ноу, тюрк, тюрк.
Ерлин строго посмотрел на напарника – разговаривать с турками строго запрещено! – и тот замолк. Они разошлись с турецким нарядом в разные стороны.
Скоро мы с Володей стали друзьями. Не было дня, чтобы мы с ним не общались. Я показывал ему фотографии, какие у меня были. Он обратил внимание на фото, где я находился, можно сказать, в «малиннике» – в окружении четырёх девушек. Но Володя разглядывал не меня, а девушку, стоявшую рядом со мной слева.
– Кто это? – спросил он.
– Моя сестра Вера.
– Хорошенькая у тебя сестра! – восхищённо заметил он. – Может, дашь адрес, я ей напишу.
– Конечно, дам, пиши.
Вере, собрав немного денег, я послал перевод – на платье. Получал в то время я по пятьдесят рублей в месяц, никуда и ни на что не расходовал.
Кстати, Володя тоже часто пользовался моим альбомом-песенником. Когда он вернул его мне в очередной раз, то на титульном листе была нарисована девушка-крестьянка в платочке. Причём Ерлин расположил свой рисунок так, что вместе с собакой, нарисованной Таруниным, он составлял единое целое – возникало ощущение, что собака и девушка смотрят друг на друга. Рисунок мне очень понравился, и я поблагодарил и похвалил Володю:
– Ты настоящий художник!
– Скажешь тоже, – немного смутился он.
Вскоре Володя получил посылку с программой для поступления и необходимые учебники. Почти всё свободное время он готовился к экзаменам. Я старался ему не мешать.
Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с этим человеком – деловым, целеустремлённым. Он дал мне направление к цели, которой я должен добиться уже через год – поступить в школу машинистов электровоза.
Володино заявление и все его документы были уже давно отправлены в школу машинистов.
В августе в воинскую часть пришёл вызов из школы на приёмные экзамены, и его досрочно демобилизовали. Провожали его всей заставой, конечно, кроме нарядов, находившихся на границе.
Провожающие вышли на улицу. Мы с ним тепло простились, но никаких обязательств друг перед другом не брали. Совместная служба и дружба продолжалась у нас с ним ровно полгода.
Но были и завистники, которые говорили, когда он ушёл: «Вот, вишь, крутился около начальства и демобилизовался раньше всех!». Основанием для подобных сплетен было лишь то, что Володя являлся секретарём комсомольской организации заставы.
Через полтора месяца меня вызвали в штаб части, в учебный батальон. Уходя с заставы, я сказал ребятам:
– Меня демобилизуют! Прощайте!
– Нет, – ответили мне, – мы знаем, что тебя в учебку вызвали.
Что тут ответишь?
– Ну тогда до свидания!
Свободное копирование
