Тиф - 1

ТИФ

На соседней койке умирал Субботкин. В его кабинете стоял красивый, еще царского времени эриксоновский телефон, я часто его ремонтировал. Умирал он трудно, выкрикивая жаркие рассыпчатые слова. Телефон звонил паровозными гудками - три коротких и один длинный, три коротких и один длинный. Субботкин схватил трубку и заорал, что было мочи: "Воздух! Воздух!" Я вскочил на коня и вместе с ним стал погружаться во что-то липкое и грязное. Женский гневный голос прокричал в самое ухо: "Что ты сделал? Что ты сделал для фронта?" "Ты умрешь!" - крикнул Субботкин и заплакал черными слезами. Сделалось мутно, как перед грозою, и душно. - "Пи-ить!"

"Повернись, что ты наделал, дай уберу, горе горькое". Теперь надо умирать. Самолет уже вошел в пике и бомбы оторвались от крыла. Почему Субботкин не кричит? Ах да, он на фронте, его место занял другой, этот новый не знает порядка. Воздух, воздух! Почему новый не шевелится? Он умер, уже умер, у него тиф, это опасно, от него умирают. У тебя тоже тиф. Почему ты не ушел на фронт, на фронте ты бы умер солдатской смертью, а здесь тиф, грязный и липкий, как паутина. " Что ты сделал для фронта?" - опять кричит Субботкин в красноармейском шлеме с красной звездой и винтовкой. "Что ты сделал, ах, горе горькое, горе, горе... Стенку-то, стенку всю испачкал...."

Каждый день после работы мать прибегала в больницу. Субботкин умер первым, за ним пятеро безымянных, снятых с поездов. Очередь была за ее сыном. В последний раз она застала его на смертном пути: пульса не было, сердце не прослушивалось, дыхание едва угадывалось, ногти посинели. Врача не было, лекарств не было. Мать не плакала, не ломала рук, не осталась последние минуты у постели сына. Словно безумная бросилась она на дорогу к дому за, может быть, еще спасительной ампулой кофеина.

Укол не кипяченым шприцем, еще один. Жизнь медленно, нехотя, с большим трудом возвращалась в измученную свою оболочку. Мать знала - это спасение. Домой ее свезли на санях, сама она идти не могла.