Стало светло, как днем. Немцы повесили над городом "фонари" - осветительные ракеты на парашютах. Мы стояли во дворе и смотрели. Резкие черные тени падали на землю, шипели ракеты, рвались бомбы, а мы стояли и смотрели, никто не прятался. Я присел под лестницей и заснул крепким здоровым сном. Разбудила меня мать, она долго искала меня и ругала за причиненное беспокойство. Было темно и прохладно. Немцы давно улетели, над станцией догорал пожар.
На дежурстве у меня много интересных работ, но самая любимая - заряжать аккумуляторы. Большая, почти в мой рост стеклянная колба, с растопыренными стеклянными пальцами фазных электродов, похожа на марсианского пришельца. На дне колбы ртуть. Надо включить ток и качнуть колбу. По серебристой поверхности ртути побежит яркий светящийся зайчик - анодное пятно. Ровный гул трансформатора, голубой, чуть мерцающий свет колбы.
Теперь мне надо взять провод, накинуть на губку рубильника, другой рукой подрегулировать силу тока реостатом... Все тело тряхнуло , как от взрыва, руки скрючило с нечеловеческой силой, пальцы сжали провод и ручку реостата. Конец - пронеслась последняя мысль, и сознание угасло. Очнулся сам. В комнате пусто, все так же светила колба, и монотонно гудел трансформатор. Падая разбил голову, но зато оторвал руку от ручки реостата, ток прервался. Пошевелился, присел на полу, поднялся на второй этаж в мастерскую. Здесь меня увидели телефонистки: "Володя, что случилось, на тебе лица нет?" Улыбнулся через силу, подмигнул девчонкам. "Все в порядке!" Будем жить дальше.
"Ничего не поделаешь, придется идти в Ильинку. Это далеко километров тридцать от города. Там переночуешь. С линии позвони. Да домой забеги, ботинки обуй, а то ноги стопчешь"...
Телефон в Ильинке работал. Просто все были в поле. Сморенный жарою, длительным переходом и голодом, я лег в правлении на председательский стол и погрузился в полуобморочное состояние. На мою беду пришли девчата. "Вставай, вставай, монтер! Да вставай же, давай танцевать!" Они стали танцевать сами, хохотать, очень зло надо мной шутили. Все было безрезультатно. Монтер не откликался.
Утро было задумчивое, небо серое, тихо, тепло. Шагалось легко и споро. "От вышки полями до большака и часу не пройдешь, а там до Балашова верст двадцать." Так сказал дед караульщик и дал на цигарку махорочки. Начался дождик, мелкий, еле заметный. Дорожки по полям шли в разных направлениях, встречаясь и расставаясь друг с другом довольно часто. Дождик усиливался, одежда промокла. Ровная серая пелена заволокла все небо. Жирный чернозем, напитанный дождем, стал налипать на ноги. Скоро стало ясно, что заблудился. Пошел наугад, стараясь сохранять одно направление. На мокрых ботинках по пуду грязи, ноги с трудом отрываются от липкой, мягкой дороги, холодные когти вцепились в плечи, а кругом ни души, хоть плачь, хоть кричи. Когда все же вышел на большак, даже радости не почувствовал, все как-то стало безразлично, давно перестал ощущать дождь, не пытался сбрасывать с ног комья грязи, осталась только потребность шагать и шагать, не останавливаясь.
Серые, унылые балашовские окраины проступили за завесой дождя как-то неожиданно. День шел к концу, похолодало, начался ветер. Открыл дверь своего подвала, не раздеваясь повалился на постель. "Вставай, вставай на работу проспишь! Проснулся? Я тебя вчера раздевала, какой же ты грязный пришел! Ну, с праздничком тебя, с днем рождения, пятнадцать тебе вчера исполнилось! Вот подарочек!" И протянула большую краюху хлеба, на которой лежали пять кусочков сахару. Солнце заглянуло в оконце и осветило лицо матери...
Начинался седьмой день второго года войны.
Свободное копирование
