В первую военную зиму стабилизировались цены на рынке. Хлеб стал главным и единственным мерилом всему остальному. Килограмм хлеба стоил 100 рублей, мясо - 300-400, масло - 600, литр молока - 30, стакан махры - 30, стакан соли - 100 рублей.
Моя зарплата ученика монтера составляла 70 рублей. После всех вычетов от нее оставалось чуть больше половины. С такими деньгами на рынке делать было нечего. А есть хотелось. Что можно продать, уж продано, оставалось то, что на теле. Иногда выручал случай. Отслужившие свой век коммутаторные шнуры выбрасывали. Как-то попробовал расплести такой шнур на нитки, намотал концы на катушку. На рынке дали 30 рублей. Катушек больше не было, стал наматывать на палочки, купили и на палочках.
"Ну что, Владимир, соскучился? Приболел я маненько. Ну, как Иван, научил тебя чему хорошему? Ты не очень-то его слушай, свою голову имей. Мужик-то он проворный, да ить теперь за проворство по головке, поди, не погладят. Бери-ка когти, пойдем, пойдем. У Кузнецова, стало быть, на кузне телефон не работает, исправить надоть. Кузня-то была его собственная, и отец, и дед, и еще дальше все были кузнецы. В гражданскую воевал с казаками. Казаки Балашов взять хотели, да не смогли, рабочие отбили, не пустили в город. После гражданской стал Кузнецов в своей кузне заведующим, на жаловании, стало быть. Телефон ему сделаем, когти отдадим навострить, это он мигом справит, может и сам у огня постоит, когти штука не простая, от их другой раз жизнь зависит. Ну, пошли, пошли!"
Как в воду смотрел Ильич, случилась и у меня беда с когтями. Гололед был страшный, много проводов порвалось, иные замкнулись между собой. Залез на столб с трудом, он весь во льду, зацепился цепью, стал работать. Когда свалился первый коготь, было еще не так худо, на одном когте можно стоять долго. Внизу под обледеневшим столбом, двумя ржавыми клыками торчат куски рельс. Второй коготь свалился с замерзшей ноги и с жалобным звоном ударился о рельс. Не было больно, не было страшно. В пустынную улицу на самом краю города врывался ветер с заснеженных полей, дождь сменился снегом, провода гудели монотонно и торжественно. Холодно было только вначале, потом прошло и стало безразлично...
"Три, три еще, не жалей, вот здесь не терла! Теперь одеяло давай. Одежонку высушить надо, затопи печь да чаю нагрей! Значит, иду от Петровича, подхожу к дому, ветер так с ног и валит, снег по глазам хлещет. Слышу вдруг, кто-то зовет, кричит: "Дедушка, помоги!" Огляделся, за снегом не видно, а кричит уже громче, прямо с небес. Глянул вверх, Матерь Божия, на столбе висит, ветром его качает, кричит: "Дедушка помоги!" Перекрестился, подошел поближе. "Чего помочь-то, спрашиваю, ты кто такой, говорю?" " Монтер я" - отвечает. "Когти мне подай, под столбом валяются". "Да как же ты без когтей на столб залез?" Не отвечает, одно просит, подай когти. А как подать? Бросить, так я его зашибу. Только он сам догадался, спустил мне проволочку, на ней и поднял. Слезать стал, молча все делал. До рельсов еще не долез, падать начал, тут я его подхватил. На ноги стал ставить, не стоит, притащил волоком. Во какие дела. Слышишь заворочался, руки, ноги теплые, отойдет, поди. Доставай, старуха, варенье, знаю, что мало, доставай! Совсем еще мальчишка. Пойду, когти принесу. Пока не трогай, пусть спит. Эх война, война, и когда ты только кончишься!"
Бессонную ночь провел Боголюбов не случайно: он в первый раз рискнул оставить меня на телефонной станции за дежурного техника. А что было делать когда остались они вдвоем с Малиновским? Третий техник Шаталов был стар и часто болел, вот и пришла моя очередь его подменить. Старался. Все, что умел, отремонтировал, междугородние разговоры провел без замечаний, дежурство сдавал Малиновскому, он проверил, что надо, поговорил с телефонистками, остался доволен.
- На первый раз ничего, дуй теперь домой, отсыпайся! - и позвонил Боголюбову.
Свободное копирование
