Телефонная станция - 1

ТЕЛЕФОННАЯ СТАНЦИЯ

По краям парка каменной рамой выстроились двух- и трехэтажные здания городских учреждений, школ, магазинов. За ними во все стороны разбегались деревянные домики вдоль широких и большей частью не мощеных улиц. Одна из них упиралась в Японию - самый грязный район города, построенный на черноземе, другой конец - в мост через Хопер. Новый бетонный мост был гордостью города, так же, как театр, элеватор и электростанция. За мостом простиралась заречная слобода, ежегодно тонущая в весеннее половодье.

На краю Японии - базар, большущая площадь с рядами прилавков. По воскресным дням там шумит и колышется толкучка. Здесь продают с рук, стоя или медленно прохаживаясь в пыли или грязи, смотря по погоде. Тут можно все купить, продать, узнать, потрогать, примерить.

В семье, где нас поселили, две дочери. Старшая Надя, с ребенком двух лет, собиралась повторно выйти замуж. Ее жених - летчик. Он уже побывал на фронте, теперь осваивал новую технику на балашовском аэродроме. За несколько дней до свадьбы принесли Наде документы, обгорелую пачку денег, да фотографию - все, что осталось от молодого, красивого, очень застенчивого и доброго парня. В ночном полете самолет разбился недалеко от города , вот и все.

Занятия в школах не начинались. Школьные здания заняли госпитали. Мать работала в одном из них. Много, очень много нужно мягких проворных, выносливых женских рук: обмыть, перевязать, накормить, убрать за сотнями, тысячами беспомощных мужчин, вдохнуть в них веру в выздоровление, веру в жизнь. И вместо школы шли девочки в госпитали.

Выдали продовольственные карточки. Желтые, зеленые, красные, радужные бумажки с именами, фамилиями, печатями и маленькими талончиками дней, долгих дней войны и послевоенного времени. На каждый день 500 г хлеба, если ты рабочий, 400 - служащему, 300 - иждивенцу. На месяц 400 г сахара, 300 г масла, 800 г мяса, 1200 г крупы, соль, спички, мыло - все по карточкам. Но достать можно было только хлеб и то не каждый день.

Цены на рынке удваивались с каждым днем. Стакан пшена стоил 20 копеек, потом - 50, рубль, два, пять, десять, двадцать и, наконец, деньги брать перестали. Бесполезными лохматыми пачками лежали они у тех, у кого они были, у нас не было и денег. За стакан пшена, за кусок хлеба отдавали последние вещи: штаны, рубаху, часы, золотое обручальное кольцо.

Зима накатилась суровая, ранняя. 7 ноября замела поземка. Жили мы уже на третьей по счету квартире, совсем рядом с Хопром. Железная печурка по вечерам освещала наше узкое, как коридор, темное жилище багровым светом. Очень скоро становилось холодно, к утру вода в ведре замерзала. Спали не раздеваясь.