Выехал на рекогносцировку в город Торопец. Взял с собой немного хлеба и сырой гречневой крупы. Варить ее негде было. В одном со мной купе ехала интеллигентная дама, жена какого-то железнодорожника. Она с явным сочувствием смотрела на мой завтрак. Нерешительно и конфузясь, предложила разделить с ней компанию. У ней с собой было штук 5 яиц, половина курицы, хлеб, масло. Я взял одно яйцо, а больше не решился. То, что для сытого кажется просто и естественно, для голодного иначе воспринимается.
В Торопце монастырей и церквей еще больше, чем в Осташкове. Много князей оставили здесь свои памятники. Если бы я лучше разбирался в истории русской архитектуры, там, вероятно, можно было найти много интересного. Но так же, как и в Осташкове, я плохо воспринимал окружающее. Эстетические способности и фантазия как будто парализованы.
В уездном военкомате нашел молодого латыша, который, пока, брал на учет вернувшихся из войны инвалидов. Он чувствовал себя здесь, как на безлюдном острове. Ко мне отнесся доверчиво. Я переночевал в его кабинете, а утром направился пешком по намеченному заранее маршруту. Начинался сенокос. По росистой тропинке я пересекал огороды, чтобы выйти на тракт. Навстречу мне с радостным криком бросилась молодая женщина, приняла меня за своего мужа, которого ждала с фронта. Я был в военной гимнастерке, а шинель солдатского покроя скатал и надел через плечо, как носил юнкером. Увидев свою ошибку, она вдруг заплакала и закрылась платком. Мне стало очень жаль ея напрасно истраченного чувства. Но утешить ея я не умел. Поспешно ушел дальше.
Пешком я прошел километров 10. Мерил шагами отдельные участки, вел глазомерную съемку: рельеф, отдельные предметы. Хорошо, что дорога была совершенно пустынной, а то меня можно было принять за шпиона.
На обратном пути зашел в маленькую деревушку купить молока. Хлеба нельзя было и спрашивать. Его совершенно здесь не было. Я спросил, нет ли вареной картошки. Старуха достала из печи и картофель.
- Да, ты, видно, голодный. Может, будешь кашу есть? - спросил меня старик с кудрями вокруг лысины, в красной рубахе на выпуск, точь-в-точь такой, как рисуют на лубочных картинках. От каши я не отказался, не отказался и от киселя.
- Кушай, Иванушка, кушай, - приговаривала старуха и сердобольно покачивала головой...
Денег они не взяли. Это было как бы подаянием. Было совестно и трогательно.
Свободное копирование
