Фото: Ян на Дагестанце, доктор Якубович на Немце. На осмотре позиций под Дзеражно.
Наступила весна. Цвела черемуха, сирень, дикие яблоки. В конце мая защелкал соловей.
В 8-10 верстах впереди нас были немцы. Ночью были видны ракеты, которыми освещались окопы при подозрении на продвижение противника. Иногда слышалась артиллерийская перестрелка, но очень редко, раза 2-3 в месяц. Западный фронт плотно засел в окопах.
Меня пригласили в 5 полк на полковой праздник. Полк стоял в резерве около озера Кромань. Просили привезти с собой сестер Земгора. Поехала Катя и еще одна скромная блондинка, бывшая учительница. Кушаков встретил меня приветливо, как старого товарища. В больших лагерных палатках расставлены столы. В одной организовали танцы. Но все же это было не то, что в Самарканде. Кругом незнакомые лица. В том числе мой товарищ по Виленскому юнкерскому училищу Подшивалов, большой любитель книг, скромный, одинокий, капитан Сыров с солеными анекдотами, кое-кто из бывших фельдфебелей, казначей Горюнихин, старый холостяк Дегтярев.
Кушаков усердно начал ухаживать за Катей. К нему присоединились еще десяток прапорщиков. Плясали русскую. На каком-то участке фронта завязалась ружейная перестрелка. Пули до нас не долетали. Но Кушаков пошел к телефону. Антипин писал какие-то распоряжения.
Ищенко, которого почему-то звали "Микитой", опять плясал русскую с Катей. На рассвете мы уехали. Я почувствовал, что полк уже не тот, и что я уже оторвался от него.
У меня для разъездов была пароконная, рессорная бричка и верховая лошадь. Нашего верхового "Дагестанца" все боялись: он был очень горячий, не слушался узды, не давал садиться.
Курчинский попробовал проехать на нем от Скродщины до мельницы. Узкая улочка была перегорожена телегой. Дагестанец с ходу перепрыгнул через телегу и остановился только около конюшни.
С помощью Курчинского я в первый раз сел на Дагестанца не без страха. Когда он рванул с места и не хотел остановиться, я поднял ему голову так высоко, что он ничего не мог видеть перед собой, заплясал на месте, а дальше пошел крупной рысью. Мало помалу, преодолев робость, я стал уверенно садиться в седло, а на открытых участках дороги пускал его в карьер. Через ходы сообщения и низкие заборы он прыгал без особого побуждения. Ездил я всегда без мундштуков, с простой уздечкой. Через месяц мы так привыкли друг к другу, что казалось он, чувствует даже мои мысли. Едешь бывало через мостик шагом и думаешь: "после мостика пущу рысью". Еще не подобрал поводья, не нажал шенкелем, он уже взял, как мне надо. Мне нравилось, подъезжая к резиденции Бжозовского в фольварке Обрубель или к полевому госпиталю, пустить его карьером, перепрыгнуть через заборчик и остановиться, как вкопанный. Дагестанец это мастерски проделывал. Иногда вместе со мной ездила Катя на венгерке. Родившаяся в забайкальской степи, она была хорошей наездницей. Но Дагестанец не терпел идти рядом. Ему непременно надо было вырваться вперед. Приходилось все время его сдерживать. В одну осеннюю темную ночь я возвращался от Бжозовского и хотел обогнать пароконную коляску прапорщика Семенова, который работал на участке Тэйха. Сын степного приволжского помещика и цыганки, он сам походил на цыгана, имел большой успех у сестер и женщин врачей. Он не хотел, чтобы я его обгонял, тоже пустил лошадей вскачь, а я в темноте налетел на проволочные заграждения. Мой конь упал. Я вскочил удачно, но Дагестанец запутался. Я боялся, что он сгоряча покалечится. Но к счастью все обошлось благополучно.
Я так привык ездить верхом, что километров 15-20 я предпочитал ехать в седле. В экипаже мне казалось утомительнее.
Свободное копирование
