Дня через три после моего приезда, утром прискакал казак из конторы. Черниговцы отказывались ехать на новый участок. Требовали расчета. Я тоже поехал верхом в контору. Опять переговоры с Надеждиным. В конце концов, их отпустили по домам.
Еще случай. Перед обедом горничная сказала, что меня спрашивает какой-то паныч. Оказалось, что это Феликс Станкевич одноклассник Вильгельма по городскому училищу. В Лепеле я старался подражать его манерам. Он был своим человеком в костеле, учил меня принимать участие в богослужении в качестве подручного ксендза в белой "комже", а в торжественные дни с красной пелериной.
Теперь роли переменились. Ему предстоял призыв в армию, а вольнонаемные техники и бухгалтера нашего полевого строительства освобождались от призыва. Вот он и приехал устраиваться ко мне. Держался почтительно, говорил со мной на "вы", а я не умел перейти на прежний тон: слишком много лет прошло, да и в городском училище он не был близким моим товарищем.
Между тем, меня позвали обедать. Я оставил его в своей комнате, но хозяйка тотчас же предложила пригласить и моего гостя. Я представил его хозяйке и остальным членам семь, как моего товарища по школе. Держался он гораздо приличнее, чем Клещинский и Носович.
Он остался в моей конторе счетоводом, а впоследствии выдвинулся на должность главного бухгалтера и ездил со мной до конца войны, но держался на почтительном расстоянии от офицеров.
Надеждинский уехал, оставив мне всю полноту власти. Остался временно Якубович и финансовый контролер. Стали в конторе появляться представители помещиков, заинтересованных в актах на порубки в их лесах. Первым представился мне помощник управляющего лесами Незабитовского. Это был магнат такого разряда как Вишневский, Чарторижский. Лукашевич, большой любитель истории родовитых белорусских феодалов, говорил, что Незабитовский женат на Завишанке, дочери Завиши Чернаго. Таким образом, объединились два рода. Его представитель, юркий и до приторности вежливый поляк из Привислянского края, с модной американской бородкой и с университетским образованием представил нам справку об убытках Незабитовского. Нам надлежит проверить эти данные.
Дня через два последовало приглашение на охоту, организованную в его имении. Название имения я забыл.
В ясное утро я с Якубовичем и с контроллером въезжал во двор имения, обсаженный елями, сиренью и акацией. Двухэтажный кирпичный дом с фасадом строгих английских форм и с парадным крыльцом.
В стороне была выстроена спичечная фабрика. От ея силовой станции жилой дом освещался электричеством.
На крыльце колоннада, поддерживающая навес над крыльцом, сразу с крыльца мы попали в обширный холл-вестибюль со столиками и мягкими кожаными креслами. Средняя продольная стенка вся из стекла. За ней зимний сад высотой в два этажа (в 2 света) без перекрытия. Вправо и влево от зимнего сада с тропическими растениями: столовая, кухня, кабинет хозяина и внутренние лестницы во второй этаж. Все жилые комнаты вверху.
Не раздеваясь мы сели в кресла и нам дали по чашке кофе. Хозяин, представительный блондин с пышными выхоленными усами, любезно просил подождать, пока соберутся охотники.
Загонять волков и лисиц были посланы лесники, которых набралось человек 20. Распоряжался ими старший объездчик, датчанин, рыжий, массивный, похожий на викинга. Когда он верхом подъехал к крыльцу и затрубил в рог, мы тоже вышли во двор. Мне дали охотничье ружье. Из окон верхнего этажа выглядывали женские лица.
Версты 2 проехали на санях. Дальше пошли занимать места пешком. Я шел рядом с хозяином. Начал с ним говорить по-польски. Он с увлеченьем начал рассказывать о своих планах на использование лесных богатств. В натуре его лес имел довольно запущенный вид. Среди охотников были два его сына - 15 и 17 лет. Меня неприятно поразило, когда один из них, чтобы испытать меткость своего ружья, выстрелил в собаку и убил ее. Отец не сказал ни слова. Это воспитывались уже фашисты. Слова фашизм тогда еще не было.
Охотников расставили по линии шагов 50 друг от друга. Правее меня стоял Незабитовский.
Загонщики стали кричать, колотить палками по деревьям, стрелять, залаяли собаки. Многоголосый гул и треск, начавшийся где-то версты за две, постепенно приближался, но зверей все не было. Я предполагаю, что для этой парадной охоты нарочно был выбран участок, где зверей не было.
- Бялусь, бялусь, - вдруг по-белорусски закричал Незабитовский, и я увидел зайца, который, прижав уши, крупными скачками мчался вдоль линии. Я выстрелил с колена. Он подпрыгнул и упал. Это был единственный мой трофей за все время.
В сторожке лесника жарился бигус, сало, колбасы. Выпили по несколько чарок желтой старой водки прямо во дворе над телегой - в избушке мы не могли разместиться. Мороз стоял около -5С. Яркое солнце. В лесной тишине гулко разносятся веселые голоса.
После закуски прошли еще один участок. Была убита лисица и еще один заяц. После этого нас пригласили на обед. Только что успели раздеться и обменяться впечатлениями в холле, раздался звук гонга (большой медный диск подвешенный на стене). Хозяин пригласил нас в столовую. За столом было человек 10 избранных, но дам, не было. Польский аристократ не считал русских офицеров достойными общества его семьи и дамам нас не представил, Хотя они с любопытством наблюдали за нами через окна при нашем отъезде.
За нашими стульями стояли лакеи. Около приборов по нескольку рюмок разных размеров, бокалы. Тарелочки для закусок все время менялись. Мы с доктором не торопились хватать закуски, а контролер ел паштет ложкой, копченых рыбок брал пальцами, а горячие блюда и водку поглощал без меры. Незабитовский не замечал его, говорил с нами по-русски, так как доктор не знал польского языка.
При Пилсудском Незабитовский был министром земледелия. Имение его называлось Бацевичи. После охоты у Незабитовского начался объезд помещиков, начиная с севера. Первым был Бжозовский. [Или Бржозовский. В разных местах написание различно. Примечание редактора.] Весьма вероятно, что фамилия эта произошла от реки Березины, где несколько столетий назад поселялись его прапрадеды. Хотя у белорусских феодалов в гербе фигурировали или зверь или птица: Лось, Орловский, Вронский, Волчкович, Козицкий и т.д. Радзивиллы,
Забелы были пришлые, получившие свои поместья от польского короля.
Дом Бжозовского стоял на живописном крутом берегу реки и выстроен со вкусом: с верандой, с мезонином, увенчанный башенкой.
Шумливый, толстый, подвижный хозяин, пригласил нас на колдуны. Женат он был на сестре нашего Соболевского соседа Котовича. Мой отец однажды одолжил у Котовича на строительство 300 р. Я помню, как трудно было всей нашей семье ждать его решения, когда отец поехал к совершенно незнакомому помещику: даст или прогонит?
Оказалось, что он принял отца ласково, денег дал, но просил расширить наш кирпичный завод и поставлять ему кирпич на постройки. Несколько лет подряд подводы возили ему кирпич. Наш босоногий "подрядчик" Степан Бочкин обжигал в год не более 10 тысяч кирпича. Но кирпич из синей глины славился своим качеством. Сестра Котовича оказалась бледной, покорной или забитой (нельзя было понять).
Трое детей от 10 до 15 лет. При них гувернер, который смотрел на нас с доктором иронически. Я при нем делал еще больше ошибок в польском языке, чем всегда. Хозяин перешел на русский язык. Все остальные ограничивались небольшими репликами. Колдуны были превосходны, старая водка тоже.
Следующим было поместье Якова Лукашевича. Он часто ездил за границу, а в имение наезжал на лето. Дом запущенный. Но на стенах портреты предков в париках, старинные миниатюры. Больших картин я не видел. Интересные фарфоровые сервизы. Шкафы с книгами. Прислуживала нам босоногая, миловидная молодка, кажется довольно близкая со своим хозяином.
Еще через 15 километров вниз по реке хутор зажиточного хозяина, вроде Соболева. Но хозяин белорус менее культурен, чем наша семья, дом хуже.
Потом Барятичи, Козловские и леса Радзивилла, которые тянулись до самого Новогрудудна и Минска. По его владениям проложена железнодорожная ветка на протяжении 80 километров. Учет леса поставлен образцово. Лесная контора состояла человек из 10. Шнуровые книги, все деревья на корню заклеймены и занесены в книгу. Образованный управляющий, немец, представил нам подробный, обоснованный счет и не пытался нас подкупить колдунами или охотой.
Ниже по течению реки переговоры вел мой помощник Колосов. С графом Забелло произошел конфликт. Мы включали в акты все порубки вместе с мелколесьем, но оговаривали, какое количество леса не вывезено, включали туда и вершины крупных деревьев, которые владелец мог использовать на дрова. Были споры, но у нас была инструкция из штаба фронта, поэтому с нами, в конце концов, соглашались. Когда Колосов отвез акты графу на подпись, тот принял его весьма холодно. Он требовал, чтобы мы приняли от него вершины и сучья. Колосов скромно простился с ним, не вступая в споры. Хотя граф и угрожал:
- В штабе Эверта (в штабе фронта) у меня работает брат. Я напишу, чтобы вам прислали разъяснение к инструкции.
Я решил представить акты без его подписи.
По примеру Забелло, не хотел подписывать акт и Ревкевич, седой неврастеник.
Однако через неделю граф прислал управляющего с просьбой прислать акты для подписи, а Ревкевич приехал сам в санях, запряженных цугом, чтобы вместе еще раз осмотреть порубки. Обмер производился саперами точно. Ему нечего было возразить. После подписи он тоже пригласил меня на обед. Жена его имела тоже замученный вид, а дочь лет 25, довольно красивая, держалась, как монахиня. Дом обставлен красиво, нарядно, со стильной мебелью, с коврами. Сервировка тоже богатая. Только в столовой было холодно. У меня не было основания долго у них задерживаться. Через 30 мин. После обеда, я уехал. Меня просили навещать их, но не было желания воспользоваться их какой-то вымученной любезностью.
И еще одна семья. Два старых холостяка Есьмоны. Лукашевич отзывался о них с большим уважением. Но дом их походил на дом зажиточного хуторянина, не более. Даже полы не крашеные. Никакого убранства в столовой: простой стол, венские стулья, голые стены. Обед вкусный и сытный. Крепкие, кряжистые два шляхтича, похожие на барсуков. В роли экономки старая тетка, просто одетая. Надворные постройки крепкие, с прочными воротами. Лес содержится в порядке.
Какое было общее впечатление от всего, что я видел за все это время? Впечатление заброшенности и бессилия. Только Незабитовский, Есьмоны и еще крестьянин-хуторянин куда-то стремились и что-то делали. Остальные прозябали и чего-то ждали. Куда их смела революция, я не знаю, но что они не способны были к сопротивлению и, что им не было дела ни до Белоруссии, ни до России, это я заметил. Только Бжозовский собирался отослать семью в Киев, а остальные сидели в своих гнездах, как обреченные.
Свободное копирование
