1916 год. Барятичи.
Саперная рота ушла раньше всех, а меня оставили для ликвидации работ. Оборонительные сооружения и остаток материалов надо было сдать под охрану местных властей. Кроме того, надо было составить акты на ущерб, причиненный владельцам леса, где мы заготовляли материалы. В помощь мне оставляли контору младшего прораба и прапорщика Соколова. Контора прораба оставалась рядом с именьем Барятичи на реке Березине. Сдавал ея мне Носович. Он предложил познакомить меня с помещиком Лукашевичем с тем, чтобы мне поселиться в Барятичах.
Мы подъехали к старому барскому дому на берегу Березины с обширным садом, занесенным снегом.
Через холодную и грязную переднюю, мы вошли в столовую, где за длинным столом сидело человек 20. Я был смущен, потому что на мне был грязный китель и сапоги. Носович же, вместо того, чтобы представить меня хозяйке и хозяину, подвел меня к дальнему концу стола и начал представлять мне гостей: пани Зофия, пани Елена и т.д. Таким образом, добрались и до почтенного пана Лукашевича с круглой бородкой, мирно опущенными книзу усами, с гладко остриженной головой. Хозяйка, худощавая жгучая брюнетка высокого роста нервная и злая, но выдержанная предложила нам места за столом недалеко от хозяев. Носович на отвратительном польском языке, вставляя белорусские слова, рекомендовал меня и рассказывал о предстоящем переезде участка. Я не знал, куда деваться от стыда за офицеров русской армии, к которым польские аристократы вообще относились с презрением.
Лукашевичи не были аристократы, но все же это были настоящие паны, на которых я в Соболеве привык смотреть, как на что-то высшее, недосягаемое общество. И вот как неудачно я входил в это общество.
Напротив меня сидела седеющая брюнетка не высокого роста, довольно полная, с живыми глазами. Ей, очевидно, бросилось в глаза мое смущение, и она завела со мной ободряющий разговор. Я сказал, что по-польски говорю с ошибками. Она сказала, чтобы я не смущался, чтобы я не смущался, здесь многие плохо владеют литературным языком, а она заметила, что я с польской литературой знаком.
За столом у Лукашевичей кроме хозяев оказались: Брат Лукашевича - Якуб Лукашевич. У него было свое поместье, но жил он одиноко, поэтому часто бывал в семье брата. Он окончил за границей политехнический институт, был очень подвижен, остроумен, совсем не похож на своего медлительного брата. Меня взяла под покровительство пани Амэлия Буш, беженка из имения занятого немцами. Ея муж, инженер, строил бетонные мосты где-то на Кавказе. Ея сестра, пани Елена, была замужем за графом Пшездецким. Пан Генрих Пшездецкий тоже сидел за столом, хотя числился где-то по интендантству. Это был красивый и любезный джентльмен лет 30, владелец имения Мядзиол. Об этом имени я слышал рассказы от своей бабушки, но как о седьмом чуде света: там около крыльца стояли гипсовые львы, а в саду бил фонтан.
Прожив 80 лет в хуторе, моя бабушка вообще чудес видела не много. И, конечно, для нее Мядзиол был чем-то вроде Парижа. Кажется, брат моего деда Стефан работал в этом удивительном саду учеником огородника. Я теперь я сидел за одним столом с графом.
Эти две беженские семьи нашли приют в поместительном доме Лукашевичей: там было что-то около 15 комнат. Десяток лошадей и несколько десятков коров тоже кормились в Барятичах. Прислуга удивлялась добродушию хозяина, который спокойно смотрел, как уничтожается его имущество.
- Даже слова никому не скажет, если видит, что ломают его сад или расхищают сено. А недавно во время водопоя утонул жеребенок в Березине, так он даже не побранил конюха.
Так же безмятежно смотрела на своих лошадей и коров Амэлия. Ея сестра, графиня, наоборот все принимала близко к сердцу.
Пойдут обе сестры на своих лошадей смотреть. Кучера жалуются, что кормов нет. А после этого Елена плачет, а ея кучер радуется: она все-таки дала какие-то распоряжения и чем-то помогла. Кучер Амэлии, наоборот, чуть не плачет: хозяйка его совсем не слушает и ничем не помогла, а она хохочет, как ни в чем не бывало.
Была среди беженок еще одна Амэлия - старуха лет 60, окончившая университет по медицинскому факультету с сыном инженером-механиком.
Хозяйка предложила мне комнату, рядом с гостиной с деревянной старинной кроватью с периной.
На другой день я в 8 часов утра должен был ехать в контору. В столовой около кипящего самовара сидела старшая Амэлия. Горничная предварительно спросила меня, не желаю ли я чтобы кофе подали мне в комнату, пока я еще не оделся. Я, конечно, отказался. Вышел в столовую, приложился к ручке старушки. Она поцеловала меня в лоб. Это повторялось каждый день. К чаю ежедневно подавался хлеб и свежее масло, ветчина или копченые колбасы, молоко.
Утром следующего дня меня встретил граф и вручил телефонограмму от Надеждинского. В комнате, рядом со столовой мне поставили полевой телефон. Пан Генрих был настолько вежлив, что не будил меня, а сам принял телефонограмму.
Мне очень нравилось в этом доме корректное отношение к окружающим. Я там прожил около двух месяцев и не разу не слышал грубого слова. Ни один член семьи никогда не говорил о другом плохого, в особенности за глаза. Глубокое уважение друг к другу проявлялось на каждом шагу.
Неожиданно явился вдруг Клещинский с дурными манерами и с плохим польским языком. Он торжественно расцеловал меня и начал говорить о наших геройских подвигах в Ивангороде, которые подтверждаются красным темляком, на моей шашке и его Георгиевским крестом, полученным в Порт-Артуре. Он строил мост на каком-то притоке Березины, а теперь по вызову Шварца уезжал на Кавказ.
Одна из бедных родственниц Лукашевича - старая дева - воспылала к нему любовью, писала ему письма в стихах. А он возил с собой содержанку, беженку из Польши и показывал мне письма от своей новой поклонницы. Моральный уровень того круга, к которому принадлежал Клещинский, явно был ниже атмосферы Барятичей.
В Барятичах шалости позволяла себе только Амэля, но всегда в определенных рамках. Часов в 11 вечера вдруг начинала играть бравурные пьесы на пианино. Хозяйка начинала ее урезонивать.
- Ты мешаешь пану Рагино.
- А я знаю, что ему это нравится...
А я ей ничего не говорил.
Был случай, что к нам заехал ксендз из города Игуменя. Очень похожий на монаха, каких изображали Боккаччо и Беранже: лысый, с хитрым взглядом. Он ночевал в одной комнате со мной.
На другой день пили за обедом старую водку. Ксендз острил:
- Вспомним холостяцкие годы.
Он ведь был монах и никогда женатым не был. После обеда он уселся на диване рядом с Амэлией, и что-то сказал ей на ухо. Она сразу расхохоталась. Когда ксендз уехал, ее спросили, что он сказал.
- Он сказал, что в обществе такой женщины он не мог бы сопротивляться дьяволу.
В другой раз я собрался пойти в контору пешком километра 3. Она сказала, что проводит меня до конца сада. Ей тоже хочется пройтись. Это было неприлично. Старик Лукашевич немедленно собрался и тоже пошел с нами, чтобы исправить положение. Потом Амэлии, вероятно, попало за эту выходку в особенности от младшей сестры.
Свободное копирование
