На занятия в свои роты мы вышли через день. Пришлось шагать с ротой за 5 километров на стрельбище по очень пыльной дороге. После юнкерских рот зеробулакские роты казались слабо дисциплинированными, плохо одетыми. Офицеры томились от жары и скучали. Только Лебедев кричал обидным тоном:
- Фельдфебель! Запиши, что Иванов трус, дергает за спуск...
Или:
- Петров, баба, ходить не умеешь!
Под слабой тенью телеги разостлали брезент. Появился лимонад, вино, бутерброды. Есть не хотелось. Солнце жарило не переставая. Обедали в этот день поздно, около пяти часов вечера. Перед некоторыми приборами появилась водка. Вечером мы с Гордиенкой гуляли по линейке. Темная тихая ночь навевала меланхолическое настроение. Я думал о Сухорском и о старых капитанах. Как можно было на всю жизнь оторваться от русских городов, от русских людей и жить среди чужой природы, на чужбине. Это все равно, что умереть для родных и друзей, которые тебя окружали на Родине.
Из юнкерских еще времен нам было известно, что по приезде в полк надо устанавливать дружеские отношения с товарищами, прежде всего за бутылкой вина. Сговорившись с Савельевым, Припусковым, Корниенко, Случановским и с приехавшим из Казанского училища Боярсковым, мы в первую же субботу поехали в гражданский клуб на вечер. Танцевали в душном небольшом зале, а в саду стояли столики для ужина. Мы заняли один столик и сказали, что приглашаем однополчан поужинать за наш счет. Пока подавали ужин, я танцевал с барышнями, которым меня представлял Случановский. Это были Ольга Новицкая и ея сестра Широкова.
Мы с Гордиенко водки не пили, и нам скоро наскучило это торжество. После сладкого мы потребовали счет. Савельев вдруг обиделся.
- Я сам могу заплатить. Неси еще вина, - обратился он к официанту.
Пришлось и нам сидеть часов до двух ночи. Возвращались в лагерь на полковой линейке. Припусков сразу заснул. В дороге он что-то начал бормотать, стал тяжело дышать, всхлипывать. Мы попробовали его разбудить. Он не просыпался. С перепугу мы со Случановским побежали за доктором. Недалеко от нашей остановки была квартира статского советника Петлина. Мы разбудили Петлина, просили оказать помощь. Пока он одевался, Припусков проснулся, и линейка уехала. Извинившись перед доктором, мы поехали догонять линейку на извозчике. Петлин жаловался командиру батальона, что пьяные офицеры разбудили его без всякого основания. Кражовский немного пожурил нас, тем дело и кончилось.
Гораздо хуже повернулось дело для фон Рабена, приехавшего после нас из Алексеевского училища. Изрядно выпив, они сидели с Савельевым в том же гражданском клубе за столиком. Мимо проходил кадет.
- Вы почему не отдаете чести офицерам? - обратился к нему фон Рабен.
- В клубе это не принято, - ответил за кадета студент.
- Я не с Вами разговариваю!
- Я тоже не хочу с Вами разговаривать. Вы пьяны.
Фон Рабен хотел ударить студента, выхватил шашку. Тот схватил кирпич. Подбежали еще штатские. Драчунов растащили. Фон Рабена вывели из собрания. Савельев скрылся в толпе сразу, как только разыгрался скандал. Суд чести под председательством Сухорского и с участием моего будущего тестя, капитана Степанова, постановил удалить из полка фон Рабена за недостойное поведение, роняющее звание офицера, и Савельева за то, что не остановил младшего товарища и трусливо скрылся.
Уволенных судом чести офицеров ни одна воинская часть к себе не принимала. Оба эти "героя" долго не могли найти себе работы. В конце концов, их приняли в полицию. Ни один из офицеров батальона не выразил сочувствия хулиганам. Я тоже считал, что их изгнали из батальона правильно.
Свободное копирование
