Свадьба Флёры
В тот год в Соболеве было две свадьбы: женился Вильгельм и вышла замуж Флёра.
Для мамы это был тяжелый год. Нужны были деньги. Пришлось занимать, продавать коров и свиней. Из дома ушла добрая и любящая дочь, а появилась злая сноха, которая стала портить отношения мамы с Вильгельмом, и без того плохие. Хозяйство не улучшалось, а падало. Людвика Вильгельм выжил из дома. Людвик ушел в Пышно на винокуренный завод. Ему в это время было лет 16. Преодолеть отвращение к наукам он так и не смог. Мешала природная подвижность и живость. На работе начало проявляться наследственное упорство. Он там исправно чистил котлы, шуровал топку. Впоследствии он перешел на такую же работу в Великие Дольцы к Пантцеру, который знал нашего отца. Мать Пантцера проявляла заботу о молодом рабочем. В Дольцах ему жилось лучше, чем в Пышно. Кое-какими продуктами помогали и из Соболева.
Вскоре после моего приезда мы с мамой и с Флёрой поехали в Березино к Володе. У Володи гостила младшая его сестра Стэфа, которая училась на курсах медицинских сестер. Ей было лет 17. По установившемуся в юнкерской среде правилу, юнкер или молодой офицер не должен был пропускать ни одной барышни, а должен был влюбляться. Оставшись наедине со Стэфой, я немедленно ее обнял и робко поцеловал. К моему удивлению и радости она не сопротивлялась и охотно ответила на поцелуй. Этого было довольно, чтобы она завладела моими пламенными чувствами на все время свадьбы. В Березине к этому очень располагала обстановка. Володя с Флёрой все время уединялись и оставляли нас одних.
Из Соболева мы все поехали в Лепель, покупать приданое для Флёры. Были кое-какие деньги у Володи, я тоже внес около 100 рублей. Зато белья я в Вильне не заказывал, а все мне шила дома Флёра. Известно было, что я буду шафером, а моей шаферицей - Стэфа. Нужен был подарок. Я еще раз пересчитал свои деньги, оставил самый минимум на билет и на путевые расходы и истратил на подарок целых 8 рублей: бонбоньерка, конфеты и одеколон.
Несмотря на присутствие Стэфы, которая мне все больше и больше нравилась, я в Лепеле считал своим долгом поухаживать за кокетливыми еврейками-швеями, которые шили для Флёры шубу и платья.
Из бывших товарищей по городскому училищу никого не встретил. Решил сделать визит заведующему училищем Садовскому, при котором я кончал училище. Он сменил Чубова. Садовского я меньше уважал, чем Чубова. Он тоже не знал, о чем со мной говорить. Пытался взять игривый тон, но из этого тоже ничего не вышло.
К воинскому начальнику я не мог являться, потому что жил в другом уезде. Но он мог увидеть меня на улице, и было бы неловко. К тому же мне скорее хотелось соприкоснуться с офицерским обществом. Полковник принял меня любезно. Писаря же встали, когда я проходил через канцелярию и величали меня "ваше благородие". Все это льстило.
После поездки в Лепель я съездил в Стадолище, к Кривоносову и в Листоватку. Кроме коротенького кителя из шерстяной материи у меня был такой же коротенький китель из рогожки, которая измялась и имела плачевный вид. Поэтому в Стадолище я поехал в сюртуке. Стадолицкий дед, зная что я теперь дворянин, не дал поцеловать ему руки, что я всегда делал раньше. После этого я всегда целовал деда Стефана в щеку, а своему деду Казимиру целовал руку.
Дядя Людвик обиделся на Ядвигу Урбанович за то, что она отвергала его ухаживанья и надеялась выйти замуж за меня. Он, конечно, понимал, что из этого ничего не выйдет, что она просчитается. Ему хотелось подразнить ее. Он подговорил меня съездить к Урбановичам. Чтобы еще больше подчеркнуть мое положение он дал свой экипаж с парой хороших лошадей. Кучером был тот самый Антон, у которого я учился петь солдатские песни. Строевую выправку он уже утратил, "благородием" меня не величал, и опять повторял, что не завидует офицерам; воинская дисциплина ему в свое время насолила. Да и вообще городская жизнь его не прельщала. Он видел, как привольно и независимо живут мои дяди, и как над ними нет никакого начальства и никакого принуждения. Даже у последняго крестьянина больше свободы, чем у важного чиновника или генерала. Анархическое чувство свободы крепко сидело у крестьян.
Не доезжая версту до Лютик я снял китель и надел сюртук. Поверх сюртука накинул плащ. Белые перчатки. Лакированные сапоги, рейтузы. И глупая голова, стриженая ежиком.
Встретили меня как взрослого. Спешно варился "росолэк" (суп с салом, заправленный сметаной и мукой без овощей), пеклись "налесники" (блинчики). Это было неизменное угощение у всех мелкопоместных и у шляхты. Старики поспешили после ужина уйти на покой, а Ванда, Ядвига и я остались на крыльце. Через несколько минут ушла и Ванда. Оставалось разыграть нежную сцену, которую я представлял себе по романам. Но в натуре этого не получилось. Против поцелуев она слабо сопротивлялась, но щеки у ней были холодные и сама она активности не проявляла. Может быть, это был тактический прием, чтобы выказать свою скромность. Но я чувствовал, что не очень нравлюсь ей. Чтобы оправдать свое поведение я предложил ей себя в женихи, но разъяснил, что офицеру до 23 лет жениться не разрешается. Надо ждать. Она сомневалась в моей верности (и как после оказалось, сомнения оказались основательными). Влюбленным трудно расстаться после свидания. Время бежит так незаметно. Хочется еще и еще побыть вместе, не хочется отрывать руку от руки. У нас было иначе. Разошлись рано и без особого волнения.
Утром погуляли немного в лесу, причем Ванда все время уходила в сторону "собирать цветы". Договорились, что если мои чувства и намерения изменятся, я должен вернуть ей фотокарточку, которую она мне подарила. Поцеловал ее несколько раз в щеку, а на прощанье - руку. Тем дело и кончилось. Правда она нашла какое-то дело в Ушачи, чтобы я ее туда подвез. Это было версты 3. Разговор в присутствии Антона не клеился. В Ушачи нам встретился на площади урядник. Он вытянулся и взял под козырек. Я видел, как довольна моя дама. Больше я с ней не встречался. Слышал, что она служила горничной у Сушинских. Пробовала заводить романы то с Вильгельмом, то с нашим Людвиком, которому в это время было лет 18. Ей даже за Людвика попало от отца кнутом. Потом она вышла замуж за небогатого шляхтича Столыгво. А когда я в 1927 году был в последний раз в Белоруссии Вильгельм рассказывал, что видел недавно Ядвигу, что она совсем беззубая и похожа на старуху. Встречаться с ней у меня желания не было.
Свободное копирование
