Фото: В 2014 году Лех отреставрировал памятник Иосифу и Эльжбете
* * *
В 1903 году я учился в Лепеле один. Вильгельм только что закончил курс. Его пробовали пристроить в Вильне в "чиновники". Пока он попал на роль секретаря и чуть ли не на положение слуги к частному адвокату. Пробыл там на побегушках месяца 3 и вернулся в Соболево. Никанор служил в Управлении Полесских железных дорог.
Перед пасхальными каникулами была распутица. Лошади за мной не прислали, и я пришел из Лепеля пешком. Промочил ноги, устал, уже темнело, когда я взошел на крыльцо. Ждал, что меня встретит всеобщее ликование. Вместо этого меня встретила одна мама, какая-то озабоченная и заплаканная и провела в чистую комнату, сказав, что в те комнаты ходить нельзя. Оказалось, что отец заболел тифом, был без памяти, Эльжбета тоже доживала последние дни. У Вильгельма и Флёры тоже была повышенная температура. Мой карантин в отдельной комнате продолжался менее часа. Мама не знала, что со мной делать, и привела в спальню, где лежал отец. Он меня не узнал, был без сознания.
Я не преминул похвастаться маме, что научился из разноцветной бумаги плести крестики, для закладок в молитвенник. Увидев крест, мама еще больше расстроилась. Крест был плохой приметой.
Так началась эта страшная неделя. Мы с мамой дежурили около отца день и ночь. У мамы было так много забот и она так уставала, что под утро она не могла бороться со сном. Я спал днем, а ночью сидел при тусклом свете керосиновой лампы, читал, мочил уксусом платок на голове, давал лекарства.
Ездил в Пышно за фельдшером. Не понимал, почему жена фельдшера не пускает меня садиться близко от кроватей.
Послали в Лепель за хромым доктором Протопоповым. Отец узнал его. Но говорил невнятно, большей частью был без сознания. Для понижения температуры доктор сказал натирать тело больного скипидаром с уксусом. Делали ванны. Страшно было смотреть, как Фэликс с Антоном раздевали безвольного и беспомощного человека. Фельдшер сказал, что положение безнадежно. Послали телеграмму Никанору. Вызвали Стадолицких дядюшек.
В ночь перед Пасхой меня уложили спать. Под утро я услышал громкое рыдание мамы и громкие разговоры домашних. Я вскочил, голова кружилась, и тоже заплакал. Под вечер я опять крепко заснул. На лбу у меня лежал платок, смоченный уксусом.
В столовой слышалось заунывное пение псалмов, в комнате был беспорядок, были посторонние люди и заплаканная, беспомощная мама.
Первая мысль, которая мелькнула у меня: сейчас придет отец и успокоит маму и все будет хорошо. Через секунду я вспомнил истину и это было особенно тяжело, непоправимо, страшно.
На другой день, когда был готов гроб и собирались ехать в Перебежку, я ушел в пустой зал и меня опять поразила непоправимость случившегося несчастья. Я долго плакал. Меня там нашел Эмерик Дзевялтовский и отвел туда, где было больше людей.
День был ясный, но прохладный. Мы с мамой шли за гробом с зажженными свечами. Свечи тухли. Мама говорила: это потухло мое счастье.
Никанор приехал в тот же день, но уже после похорон. Он сдерживался, но увидев Эльжбету разрыдался. Она тоже умирала и слышала похоронные напевы.
Никанор в Вильне приобрел некоторый лоск: стал правильно говорить по-русски, отпустил длинные волосы и гладко зачесывал их назад, носил чистые воротнички иманжеты, чистил зубы и ногти.
Мои каникулы кончились. Кто-то из рабочих отвез меня в Лепель. Эльжбета еще была жива, Вильгельм и Флёра лежали в тифу. Не заболели мама и я.
Яковлев, встретив меня, помрачнел, когда узнал о нашем горе, истово перекрестился. В школу меня не пустил. Но через несколько дней, после дезинфекции одежды, карантин был снят.
Через неделю сосед Кондрат, живший за озером, сказал мне что умерла Эльжбета. ее хоронили без меня. Я продолжал усиленно учиться, стараясь отгонять от себя горе усиленной работой.
На семейном совете при участии стадолицких, решили оставить за хозяина в Соболеве Вильгельма, чтобы не портить "карьеры" старшему брату Никанору. Когда я приехал после экзаменов в июне домой, Никанора уже не было, больные выздоровели. Поля были засеяны.
С Петрова дня началась уборка сена. Мама глушила свое горе работой. Она вставала часа в 4 утра, топила печь, а потом шла работать в поле. При отце она в поле не работала. Мы с Вильгельмом не отставали от мамы. Жалко было её и самим нам было невесело. Никогда потом наша семья так дружно не работала, как в это лето.
Свободное копирование
