Площадь Разгуляй - 58

Глава 56.

…И снова повестка. Из прокуратуры. На этот раз мой старик не нервничал по дороге. И когда с Каланчевского проезда по–вернули на Новорязанскую, совсем успокоился. Это после второго вызова он костерил меня чуть не по–матерному за лишние слова, которые невзначай вырвались у меня, что, мол, не бригадир поезда говорил что–то не такое, а те двое…

— Зачем?! — кричал Степаныч. — Тебе новой очной ставки надо с ними? Так они, эти двое, — не простачки–проводнички, а волки! Понимаешь ты разницу, или нет, дурень? Наше дело бригадира выручить. И тихо ретироваться с сей баталии крысиной. А не переть на весь НКВД — не сладим мы с ним, мальчишечка. Не сладим. Против лома — это всем известно — нет приема. Пойми…

Когда после получасового ожидания нас пригласили в кабинет, там находились и те двое — мои соседи по купе — Игнатов и Гришин. Они повернулись к двери, и только тут я обнаружил, кто они: в петлицах на воротниках гимнастерок тускло поблескивали шпалы — у одного две, у второго одна. Пропустив меня вперед, Степаныч закрыл за собой дверь. Когда он подошел к столу, те двое встали, приветствуя его «товарищем комполка»! Это было мне ново. Но я что–то сообразил. Снова открылась дверь, и вошел высокий мужчина в чекистской форме и ромбом в петлице. Те двое вскочили, вытянулись. Губерман тоже встал, поздоровался с ним за руку. И представил его: товарищ Огородников.

Огородников сел рядом с дедом — плечо к плечу. Глянул на меня. Неожиданно подмигнул. Губерман с минуту пробубнил свое, следовательское, и скороговоркой сообщил, что пригласил нас с опекуном с тем, чтобы провести очную ставку со свидетелями, гражданами Гришиным и Игнатовым. Тут Степаныч заявил почти что спокойно, что как опекун и дед не считает возможным травмировать психику ребенка, своего внука, разбором недостойного поведения взрослых, суть которого его по–допечный понять не сможет, отнесет безобразия в поезде на всех сотрудников аппарата внутренних дел, с чем он, Панкратов, категорически не согласен! Потому очную ставку считает нужным отменить. Все при этом посмотрели не на Губермана, а на Огородникова. Тот кивнул. Губерман велел мне выйти и быть свободным, а Степаныч — обождать за дверью. Я вышел.

Через шлюз в кабинет, прикрытый тяжелыми дверьми, ничего нельзя было разобрать. Но явственно прослеживался командный голос Степаныча, а потом зычный ор незнакомца с ромбом. Минут через двадцать двери распахнулись, из шлюза вывалились два моих бывших соседа и, не замечая меня, быстро умчались вниз по лестнице. Потом была тишина. Еще через полчаса в коридор вышли Степаныч, Огородников и Губерман.

Он проводил всех нас до лестницы, со всеми попрощался. Я было развернулся спросить его про арестованного бригадира поезда, но старик крепко взял меня под руку и увел вниз. Он так крепко меня держал, что стало больно руке. На улице я спросил, то ли у Степаныча, то ли у незнакомца–чекиста: «Ну, а бригадир–то как? Его же выпустить надо! Он же ни в чем не виноват! У него дети дома, жена! Он ведь так хорошо говорил про свою новую жизнь на железной дороге!..». Я что–то еще кричал — теперь не упомню, что… У меня чувство было: не прокричу, не пробьюсь сейчас через этих людей — никто больше не докричится…

И тогда сидеть бригадиру или даже погибнуть ни за что!..

Бригадира выпустили. Конечно, без моего крика и пробивания. Возможно, даже не потому, чтобы показать демократичность и объективность железнодорожной прокуратуры. Потом я вдруг начал догадываться, что у Губермана с самого начала была задача спасти бригадира. Только выполнил он ее не эмоциями, а профессионально. Выпустил Майстренку через четыре дня. К этому времени бабушка уже знала об опекунстве. Ее комментарий был не совсем понятен:

— Интересно! Меня не спросили, тебя не спросили…

— Так ведь же, бабушка, они опекунство оформили… Господи! Степаныч стал мои опекуном как раз в те дни, когда в 1934 году меня спасали из Таганского карцера!.. Ты–то меня еще не разыскала!

— Ну–ну… Мне бы такого опекуна… На старость мою. Что скажешь?

…Не один Степаныч что–то такое знал. Давешняя врачиха из Чибьи, командировочная, заехала на обратном пути: не надо ли чего внуку передать? Посидела за столом, выпила с бабушкой, разомлела… Спросила:

— Помните Кашкетина? Начальника. Он вам в Чибьинском театре комплименты говорил и ручки целовать намыливался?

Помните, как он ваш паспорт чуть не на свет проверял? Не верил сперва!.. Помните!.. Так этот Кашкетин, бабушка, — он палач! Может, сотни, может, тысячи зэков расстрелял у нас, около

Воркуты, на Кирпичном заводе! Ужас! Страшно, да? Так это все мелочь по сравнению с Абдорскими этапами. Там этапы через Абдоры отправляли каждую зиму, человек по десятьпятнадцать тысяч. Их сперва под морозы у Абези собирали в зонах. А как мокрые метели с дождями налетали — выводили всех разом. И гнали на восток — к перевалу. Их гнали, они шли — мокрые, замерзшие. Потом все кончалось — моро–о–оз! Морооз!.. И кто как стояли или лежали на снегу, так замерзали насовсем… С конвоем вместе… Это по ноябрям или в декабре четверо лет подряд… Господи-и! Чего это я, дура, говорю-ю! Простите меня-я!..