Мы жили рядом с домом 13 по Бородинской улице, где обитали актеры — главным образом из Мариинского и Малого оперного. И летом, высунувшись из окна, можно было наблюдать, как к этому фешенебельному зданию подкатывали вызванные по телефону такси (одна машина была даже с откидным верхом и, при всей своей крохотности, шикарная донельзя) и в них впархивали изысканно по тем временам одетые пары из другой — роскошной — жизни, машины лихо разворачивались и уезжали в красивые сытые сказки, вроде кинофильма «Цирк».
Странной была эта послевоенная роскошь. Эффектные заграничные обноски, иногда и шикарные трофейные платья, угловатые костюмы тридцатых годов соседствовали с диковинными порождениями отечественной моды — невероятной длины пиджаками с узкими высокими лацканами, полосатыми рубашками с воротничками, чьи углы висели вертикально вниз, полосатыми же галстуками, спускающимися до пояса (раньше галстуки доходили лишь до живота)… Рубашки шились (нередко на заказ) обычно из искусственного шелка в многоцветную полоску или из забытого ныне материала «зефир», где к полоскам добавлялся фактурный, словно вышитый, рисунок. Рискованным мужским шиком — на грани актерства и одесского уличного щегольства — были косо подбритые виски, а усики, скорее, говорили о фронте или претензии казаться фронтовиком. Бород просто не было, только — у Калинина, деревенских стариков и профессоров в кино. Дамы делали «шестимесячную» завивку (перманент), носили высокие накладные плечи, пародировавшие немецкую моду военных лет, старались завести и чернобурку, а в конце сороковых — «на выход» — длинное платье из панбархата. Было много дорогих вещей из комиссионных магазинов, добротных, разномастных, живших вне времени, сшитых из забытых теперь тканей: ратина, драп-велюра, шевиота, габардина, коверкота, советских материй для «ответственных» костюмов — «метро» и «ударник». Готовых красивых вещей — конфекциона — не продавали, к редким частным портным и в ведомственные ателье «индпошива» стояли очереди, были знаменитые закройщики, особенно в Москве, Таллине и Львове. Ну и, конечно, не иссякал поток вещей из оккупированной Европы.
Осенью 1947 года, солнечным утром, по дороге в школу я увидел на той же Бородинской небывалой красоты автомобиль цвета беж, сияющий безупречной лакировкой и явно заграничной элегантностью. И вдруг прочел над его блистающим крылом русское слово «победа». Это был наш автомобиль, о котором столько писали и рассказывали, и выглядел он ничуть не хуже заграничных. И ликованию нашему (машина стояла напротив школы, где я учился) не было предела.
Позднее появились и такси «победа». Темно-серый низ, светло-серый верх, пояс из шашечек, вместо старого таксометра приборчик на приборной доске, вместо светящегося флажка с надписью «свободен» — зеленый сигнал за стеклом. Первая поездка на «победе» незабываема. Запах благородной новизны, мягкость, тишина, округлый короткий капот впереди почти не виден, машина не ехала — плыла…
Свободное копирование
