В отцовской квартире — тогда, осенью и зимой сорок пятого — сорок шестого (потом я перестал там бывать по не относящимся к текущему сюжету причинам), — еще не было ощущения Нового Страха, скорее некоторой нервной эйфории. Отец недавно снял золотые майорские погоны, ходил во флотском кителе с орденскими планками, у него готовился к премьере фильм о Пирогове.
В праздники гремели салюты, на улицы выходили веселые толпы, люди еще не отвыкли делиться радостью и ощущать себя братьями по оружию, судьбе, надеждам.
Еще жила вера в наступающую наконец справедливость. Мнимости исчезли. Трэсы были трэсами, друзья — друзьями, мужество и подлость стали очевидностью. Люди научились дружить и ненавидеть. И как бы ни была всемогуща военная мифология, как ни была она любезна даже сердцам настоящих фронтовиков, рядом с ней жила реальность. Люди решили свою судьбу собственными руками, научились защищать себя и других. На какое-то время уходил из жизни страх. Или о нем начали забывать, ведь казалось, чего бояться теперь, когда война — позади?
А в массовое сознание входило тем временем нечто новое, своего рода невнятная «квазиевропеизация». Речь о феномене, даже, если угодно, своего рода «субкультуре» репараций (так назывались поставки из Германии разного рода ценностей — от станков до ширпотреба — в счет нанесенного Советскому Союзу во время войны ущерба).
В страну хлынул сумасшедший, избыточный поток предметов западной, в основном, естественно, немецкой цивилизации. Мебель, одежда, автомобили, мотоциклы, велосипеды, ковры, сервизы, хрусталь, бронза, люстры, радиолы и пластинки, паркеровские ручки и фарфоровые пастэшки (от старого Мейсена и драгоценных датских фигурок до бюргерского кича), бижутерия, фотоаппараты, часы, игрушки и тысячи других обольстительных мелочей. Они привозились, дарились, менялись, продавались, вкрадчиво заполняли витрины, украшали дома богатых и тревожили мечтания бедных, исподволь формируя новый общественный вкус. Наряду с ввозимыми фильмами, с робкими рассказами о «заграничной» жизни все формировало новые обывательские представления о прекрасном, новый фольклор — главным образом о генералах и генеральшах. И даже появился анекдот о том, что Рабинович подал на генеральшу в суд «за выселение из анекдота».
Довоенные мифические представления о загранице (главным образом об Америке) теперь сменились представлениями куда более конкретными: в Германии побывали миллионы наших людей, и не только военных.
В массовой культуре это смыкалось с возрождавшимся (собственно, никогда и не исчезавшим) тяготением к «красивой жизни». Для моего же мальчишеского сознания все это концентрировалось в немецких велосипедах марки «Диамант», прославленной своими моделями люкс, продававшихся в ДЛТ по цене, которая превышала все мыслимые в нашей жизни возможности. «Диамант» сверкал никелем, отсвечивал благородным темным лаком, был снабжен фарой, горевшей от миниатюрной динамо-машинки, соединенной с колесом, изящнейшим ручным тормозом, багажником с зажимами, задним красным фонариком-отражателем, насосом — то был целый мир невиданной роскоши, о котором можно было мечтать с такой же степенью надежды, как о рыцарских доспехах. В первое послевоенное лето я чуть-чуть покатался на подростковом велосипеде, с которого перед войной свалился в канаву и который чудом не сгинул в военные годы. Но вскоре он развалился, да и был уже безнадежно мал для меня.
Свободное копирование
