На следующий день я все-таки попал в Эрмитаж, где представился И.А.Орбели, а потом пошел на Комендантский подъезд, в наш «Египет». Внизу была только М.Э.Матье на своем обычном месте. Она встретила меня возгласом: «Капитан!» - а потом уже так и называла меня до конца жизни. В наших верхних кабинетах все с виду было по-прежнему, но не было ни М.А.Шера, ни К.С.Ляпуновой. У нас наверху на своем месте сидел И.М.Лурье, а за столом Шера - наша милая лаборантка Леля Яковлева, и за своим столом - Б.Б.Пиотровский, еще не успевший укрепиться в Институте археологии. Не помню, была ли Наталия Давыдовна Флиттнер - она теперь работала в Академии художеств, а в Эрмитаже была то ли на полставки, то ли просто приходила по старой привычке - все в такой же зеленой кофточке и с черной лентой на седых волосах.
Впрочем, мне повезло, что я застал весь «Египет» в его нынешнем составе - М.Э. атьс исполняла обязанности заместителя директора и большей частью сидела в большом кабинете напротив Орбели на Служебном подъезде; а Исидор Михайлович больше сидел в парткоме.
Оттуда я попал в университет. Мне было известно, что там теперь был создан на базе филологического новый Восточный факультет (в значительной мере - усилиями моего учителя А.П.Рифтина, которому не дали им заведовать, хотя во время войны он был деканом филологического факультета: «не задвигать, но и не продвигать»); знал и то, что А.П. по возвращении университета из Саратова создал новую ассириологическую группу на Восточном факультете, но что в самом начале этого, 1945-го, года он умер, надорвавшись, таская дрова к себе на пятый этаж. Мне было известно, что в России испокон веку бывал только один ассириолог - сначала М.Н. икольский, потом В.К.Шилейко, потом А.П.Рифтин - и что на мне лежит моральное обязательство не только продолжить ассириологию в России, но и создать школу.
В факультетском коридоре я встретил нашего арабиста, красивого В.И.Беляева.
- Виктор Иванович, - сказал я, - вот прошла война, а на факультете та же студенческая толпа, как будто ничего не изменилось.
- Очень много изменилось, - сказал он. - Замученные, изголодавшиеся преподаватели и буйные студенты. Часть из армии, отвыкли от студенческих порядков, часть - довольно неуправляемые девицы.
- Я слышал, - говорю я, - что Александр Павлович создал ассириологическую группу - осталось ли от нес что-нибудь?
- Осталось; две девицы; или, кажется, уже только одна. Да вот я попрошу Сережу Певзнера позвать ее.
Сережа Певзнер, студент-арабист, был одним из немногих выживших моих учеников из блестящего довоенного школьного кружка при Эрмитаже, который я вел. Он побежал в читальный зал и привел очень тощую девочку с длинным подбородком и довольно жидкой прической. Когда она волновалась, она косила одним глазом. Я спросил се:
- Вы ученица Александра Павловича Рифтина?
- Да.
- А где же вы теперь числитесь, когда его больше нет?
- Нигде. Я жду, когда специальность возобновится.
Тогда я схватил ее за руку и потащил через мост в Эрмитаж, в замдиректорский кабинет к Милице Эдвиновне Матье. После блокадного мора в музее было много свободных штатных единиц, и ее зачислили научно-техническим сотрудником (лаборантом). Так была заложена основа моей будущей научной и жизненной школы.
Пока я был в кабинете Милицы Эдвиновны, меня вдруг вызвал к себе через секретаря И.А.Орбели. Я пришел, постучался в его кабинет и вошел. Иосиф Абгарович принимал какого-то генерала (потом оказалось, что это был начальник кадров Советской армии, который завернул в Эрмитаж, чтобы посмотреть Золотую Кладовую). Он представил меня:
- Познакомьтесь, это Игорь Михайлович Дьяконов, один из лучших наших сотрудников, крупный специалист своего дела.
И моргает мне глазом - дескать, выйдите! А генерал стоит лицом к Орбсли и спиной ко мне, и я, естественно, выйти не могу. Я вижу, что Иосиф Абгарович весь накаляется и краснеет. Вдруг, наконец, генерал повернулся ко мне лицом.
- Товарищ генерал, разрешите идти?
Вижу, с Орбели спала краска гнева, и он мне улыбнулся.
Свободное копирование
