Хозяйка дала нам еды на три дня. Перед рассветом все трое выехали. Коновалов, наш новый спутник, знал дорогу и окружающую местность. Скоро солнце вышло, и вчерашний снег сверкал и хрустел под ногами. Лошади оживились после ночи в теплой конюшне и двух гарнцев овса.
Шли на юго-восток в направлении на Старый Крым. Никогда я не ожидал такого холода в Крыму. Даже реки замерзли.
— Редко бывает так холодно, даже не припомню такого года, — говорил наш спутник.
Теперь мы останавливались в хуторах, которые Коновалов знал. Встречали нас повсюду гостеприимно. Почти что все знали, что красные прорвались в Крым, и чем ближе мы подходили к горам, тем больше они знали. Говорили, что только красная конница оперирует вдоль железной дороги, что красная пехота уже заняла Джанкой. На вопрос, от кого они все это знали, ответ был всегда один — от татар.
Я откровенно боялся опоздать. Что если мы приедем, а все уже ушли и ни одного судна нет.
Прошли в Старый Крым. Здесь услышали, что вся наша кавалерия ушла через Яйлу в Ялту и уже погрузилась. Это меня удручило. Если они уже ушли, а они прикрывали отступление, то какие у нас были шансы добраться до Феодосии и найти там еще суда? Но выбора не было.
Ночевали на хуторе в десяти верстах от Феодосии.
На рассвете, пока мы седлали лошадей, на севере была слышна канонада. Кто-то еще дрался!
— Откуда эта канонада?
— Это под Владиславовкой бой идет.
— Значит, мы еще не опоздали.
Мы пошли рысцой. Бог его ведает, кто там дерется, может быть, кого-нибудь отрезали. Скоро мы были в предместье города. Я Феодосию более или менее знал и решил обойти ее с юга.
Чем ближе мы подходили к порту, тем больше было брошенных повозок, расседланных лошадей и тучи мальчишек, которые копошились вокруг нагруженных телег. Не было видно ни одного солдата, ни взрослых. Двери и ставни все были заперты.
Наконец мы вышли на набережную и ахнули: на первый взгляд порт был пустой!
Я снял переметные сумы, мы привязали лошадей и пошли по набережной.
Вдали на молу стоял человек, мы шли в его направлении.
— Ах, смотрите, на той стороне стоит пароход.
Действительно, там стоял большой транспорт. Далеко, почти что в конце мола, была привязана шхуна. Вне порта стоял на якоре пароход.
— Ну, это не так плохо, кто-нибудь нас возьмет! — сказал я, повеселев.
Фигура на молу оказалась Андреем Гагариным. Он стоял, понурив голову, и смотрел в море.
— Вот замечательно, я отчего-то вас всегда встречаю на набережной.
— Да, это забавно, последний раз в Новороссийске.
— Что вы тут, князь, делаете?
— Смотрю, — сказал он медленно.
— Да пароход на той стороне, пойдемте туда!
— Я уже там был, туда никого не пускают, там казаки, берут только своих.
Я удивился, большой транспорт, неужели одного человека не могут взять?
— А что насчет этой шхуны?
— Пробовал, там часовые стоят, поперек мола заграждение, никого не пускают.
— Там же какой-нибудь офицер есть, вы с ним говорили?
— Говорил, но не пускают, говорят, что шхуна для их собственной части. Не понял, кто они, еще дерутся где-то.
Действительно, где-то потрескивали пулеметы и винтовки. Странно все это было, неужели люди могут отказывать одному человеку? Какая разница для транспорта в восемь с лишним тысяч тонн или даже для шхуны в триста тонн? Такие же люди недавно рисковали жизнью, чтобы спасти какого-нибудь незнакомого раненого в бою. Что с ними вдруг случилось?!
Теперь нас было четверо, было гораздо труднее. Гагарин был штабс-капитан конной артиллерии, следовательно, старший по рангу, но в его удрученном состоянии решать нашу участь не мог. Меня поддерживала только паника, боязнь быть захваченным большевиками. Что-то нужно было делать.
Я пошел обратно по молу, кирасиры за мной. Пошел и Гагарин. Мы прошли мимо наших лошадей и вдруг на набережной — штук десять носилок. На них не то раненые, не то больные. Я подошел. Они были кто без памяти, кто в бреду. Один из них — эстандарт-юнкер, лейб-драгун, с которым я харчевал в Алексеевке. Не помню его имени. Он полубредил и, увидев меня, сказал:
— Вы нас тут не оставляйте, нас убьют.
Не думаю, что он меня узнал.
— Нет, нет, конечно, не оставим, — и пошел дальше.
Подумал, что я вру: мы сами не можем выбраться, а обещаю не оставить!
Вдруг навстречу нам появились три фигуры, я узнал нашего корнета Сабриевского. За ним шли два синих кирасира. Один из них — Николай Гейден, мой троюродный брат.
Я не помню, когда бы я так радовался, как при виде Сабриевского.
— Ах, Волков, куда вы идете?
— Не знаю, господин корнет.
— Нужно обдумать.
Сабриевский был замечательный человек. Он начал свою карьеру рядовым в Конном полку до Великой Войны. Он был крестьянин одной из северных губерний. Во время войны он отличился, получил Георгия и кончил войну старшим унтер-офицером. Во время Гражданской войны он был произведен в корнеты. Он был очень высокий, ладно скроенный человек, и был страшно популярен среди офицеров и солдат. Он был простой и веселый. У него была забавная манера — перед тем как протянуть кому-нибудь руку, вытирать ее об свою задницу. Он сам над этим смеялся и говорил: ‚,Э, брат, старые привычки не так легко забыть!” Он был милейший человек, великолепный офицер, храбрый и радушный, и его все уважали.
Его появление мгновенно переменило мое настроение.
— Господин корнет, штабс-капитан князь Гагарин уже пробовал попасть на транспорт и на шхуну, но туда не пускают.
— Да, „Лон”, я сам там был, там казаки, нашу шваль там не хотят. Это понятно, только своих берут. Да мы сами справимся.
— Как?
— Подумаем.
Отчего-то я сразу ему поверил. Он посмотрел на понурые лица солдат и Гагарина и прибавил:
— Мы, брат, с вами не в таких оказиях бывали.
— Я не вижу никакой возможности выбраться, — сказал Гагарин.
— Да что вы так приуныли, князь, вон, смотрите, там пароход на рейде стоит.
— Да это две версты отсюда, что мы к нему, пешком пойдем?
— Не знаю, может быть, плот построим.
Мы пошли обратно на мол. Сабриевский остановился у носилок.
— Смотрите, вот их положение гораздо хуже нашего, они никакой себе плот построить не могут.
— Господин корнет, смотрите, там лодка посередине порта.
— Вижу, брат, вижу. Кто из вас тут на море жил, ее что, прибьет?
— Да, — сказал синий кирасир, — я из Керчи.
— Ну, моряк, куда ее прибьет и когда?
— Не знаю, ее к набережной несет.
Лодка действительно двигалась, но медленно.
— Это только шлюпка, больше пяти не возьмет, — добавил кирасир.
— Я все равно не поеду, я домой вернусь, — сказал Николай Гейден.
У матери его была квартира в городе.
— Это глупо, граф, вас тут расстреляют, — сказал Сабриевский.
— Разницы мало — или тонуть, или рисковать.
Я сразу же подумал: он не такой дурак, мать его урожденная Кропоткина, сестра „героя революции” князя Кропоткина, может быть, это ему поможет.
— Я в Москву еду, — вдруг сказал Гагарин.
— В Москву? Да вы с ума сошли! Как вы сможете в Москву пробраться? — сказал Сабриевский.
— Я проеду. До свидания. — И Гагарин ушел, за ним пошел Гейден.
Сабриевский, как видно, не поверил Гагарину, что на шхуну не пустят. Мы пошли по молу к заграждению. Тут стояли двое часовых и поручик. Сабриевский обратился к нему и спросил, могут ли они нас взять.
— Мой приказ никого не пускать, кроме наших.
— Да какая разница пять лишних человек?
— Мой приказ никого не пускать.
— Там на набережной человек десять раненых на носилках, по крайней мере их возьмите.
— Мой приказ никого не брать.
— Я не верю, господин поручик, вы русский офицер, мы раненых никогда не оставляем.
Поручик покраснел и замялся.
— Это зависит от моего командования.
— Передайте тогда вашему командованию, что стыдно оставлять раненых.
Поручик отвернулся.
— В императорской армии это был вопрос чести полка, теперь, как видно, честь не играет роли, — громко сказал Сабриевский и отвернулся. — Пойдемте обратно.
Пулеметы и винтовки теперь трещали гораздо ближе.
Свободное копирование
