Понос у меня прошел, но я был очень слаб и чувствовал себя отвратительно. Алексеевка тогда полна была слухов, один хуже другого. „Пехоту нашу отрезали”, ‚наша кавалерия разбита под Агайманами”, „донские казаки ушли на Дон и не могут вернуться”, „большевики взяли Перекоп” и т.д., и т.д. Раненых эвакуировали в Феодосию и Симферополь. И вдруг все эти слухи превратились в правду.
Началось генеральное отступление. Я решил ехать в Крым. Где-то недалеко грохотали пушки. Я не знал, что нашего эскадрона уже в полку не было. Разбитый, осталось не более взвода, он был взят Врангелем себе в конвой.
Крым был всего в 30 верстах. Я поехал один. Набил себе в переметные сумы что мог купить из еды, у меня было 20 обойм патронов — и пошел. Пришел в Медведевку и нашел там сотни три кубанских казаков.
Стал расспрашивать, видели ли они где нашу дивизию? Никто ничего наверняка не знал. Некоторые говорили, что вся конница на Перекоп ушла, другие, что они под Мелитополем. Подумал, что кто-нибудь на железной дороге знает. Поехал к Соленому озеру, там полустанок и должен быть телефон.
Приехал, уже стало темнеть. На полустанке один стрелочник.
— Ох, братец, ты зря сюда приехал. Там еще бьются по ту сторону моста. Проходили тут части с час тому назад, по шпалам лошадей провели, да зачем, смотри, Сиваш замерз, по льду могли бы.
Я расспросил, куда пошли.
— Да на Джанкой, думаю.
Я поел, накормил лошадь, отдохнул часа три и пошел опять, на Джанкой. Нагнал всадника. Он оказался желтый кирасир. Я обрадовался, подумав, что он отстал от полка и что мы его найдем в Джанкое, но оказалось, что, как и я, он тоже страдал желтухой и тоже выехал из Новоалексеевки. По крайней мере, был товарищ по несчастью.
В Джанкое был кавардак отступления. Все улицы набиты обозами. Пехотинцы смешанных полков тянулись к станции. Все выглядели усталыми и безнадежными. Какой-то дроздовский офицер меня остановил и спросил, видел ли я где-нибудь дроздовцев. Я ему ответил, что никого, кроме кубанцев, не встречал, и в свою очередь спросил, видел ли он кавалерию.
— Эх, дорогой, они на лошадях, куда хотят могут уйти, это мы пешедралом тащимся. — Махнул усталой рукой и добавил: — Вряд ли мы до Севастополя доберемся.
— Ну, поезда еще отсюда есть.
Он пожал плечами и пошел в направлении станции.
Нужно было где-то ночевать. Мы поехали на окраину и постучали в дом, у которого на дворе были сараи. Открыла дверь крымская татарка. Попросили приютить на ночь. Она гостеприимно пригласила нас войти. Ее муж взял наших лошадей и поставил на конюшню. Они были невероятно милы. Накормили нас и явно за нас беспокоились.
— Ох, нехорошо, поезжайте в горы, там наши, они вас приютят.
— Да когда большевики придут, и в горах будет опасно.
— Их туда не пустят наши, мы сами туда уйдем.
Я не верил этому оптимизму. Мы уже решили, что хотя Феодосия дальше, чем Симферополь, мы пойдем туда. Татарин покачал головой:
— Ох, это очень далеко, ну, если что — в горы махните.
Мы у них купили овса, за еду они отказались брать деньги.
Свободное копирование
