Обоз с ранеными шел медленно. Две ночи провели в дороге. Наконец, дошли до железной дороги и пошли вдоль пути. Мы проходили мимо бронированного поезда. Я на него посмотрел с интересом. Впереди был длинный железный угольный вагон, как огромный желоб на колесах. Из него торчали дула двух морских орудий, наверно, 4-дюймовых. За ним был бронированный вагон, вероятно, для команды, бронированный паровоз, второй желоб с пушками и бронированная теплушка с пулеметными гнездами. На поезде были бело-сине-красные шевроны и какое-то имя.
Некоторые из команды поезда смотрели на нас без интереса через край желоба. Вдруг я услышал:
— Эй, Богдан Хмельницкий! Куда ты едешь?
Я остановился. Только один человек называл меня „Богдан Хмельницкий” — Женя Печелау, наш сосед по Хмелите. Последний раз я его видел в Москве в начале 1919 года.
Мы были друзьями. Еще маленькие, мы очень как-то спорили, о чем-то историческом.
— Что ты выдумал — Богдан Хмельницкий! Это ты Болван Хмелитский, а то был Болотников.
Так и осталось, он меня называл или „Богданом Хмельницким” или „Болваном Хмелитским”.
Действительно, Женя Печелау!
— Ты куда это прешь?
— В госпиталь.
— Так я тебя там найду.
Поезд двинулся.
В госпитале мне прописали какое-то лекарство, точно зеленое молоко, чтобы вылечить понос.
— А насчет желтухи поздно теперь, она вас в самом деле хватила, не ешьте ничего жирного, вероятно, через месяц или два пройдет.
Это меня разозлило. Зачем я в госпиталь приехал?! В госпитале места нет. Нужно искать квартиру. Вышел, а тут Гарфильд подвернулся, вольноопределяющийся лейб-драгун.
— Пойдемте к нам, у нас квартира хорошая.
Я оставил адрес в госпитале и пошел.
Привел лошадь, поставил во двор, вхожу, а тут опять Мастик Мусин-Пушкин. Ну, ничего не поделаешь. Еще какой-то лейб-драгун, и еще кто-то. Я Гарфильда мало знал, он был московский англичанин и какой-то странный. Про него говорили, что он маг и чернокнижник. Подумал, ну и компания, один с какой-то доской пророческой играет, другой магией занимается, но делать нечего.
По крайней мере хозяйка кормит, не ахти как, но можно сала не есть. На улице опять холодно, а тут печка. Стали в карты играть. Вдруг Мастик предложил:
— Давайте сеанс устроим.
Я говорю:
— Ну, вы можете что хотите устраивать, я магией заниматься не буду.
Они лампу потушили, только одну свечу оставили у кровати, на которую лег Мастик. Гарфильд стал ворожить. Я не знаю, в чем это заключалось, по-моему, он просто стал Мастика гипнотизировать. Во всяком случае, скоро тот побелел, точно труп, и лежит с открытым ртом. Это мне очень не понравилось. Гарфильд стоял в середине комнаты, и вдруг кругом него на полу появился круг синего пламени, дюймов шесть в вышину, точно блуждающий огонь на болоте, и Мастик заговорил каким-то странным голосом, не двигая губ.
Откровенно говоря, я испугался, встал и хотел выйти прочь. Но меня кто-то остановил и прошептал:
— Не двигайтесь, это опасно.
Гарфильд задавал Мастику вопросы, и он отвечал. Вдруг Мастик начал описывать какую-то процессию при Иоанне Грозном. Я до тех пор почти не слушал, но это меня заинтересовало. Когда я в Москве работал в архиве у Ельчанинова, я много узнал о времени Иоанна Грозного. Если все это какая-то фанфарония, они конечно будут делать ошибки в одеянии и вооружении. Первое, что меня удивило: Мастик сказал о ком-то — „боярский сын Яшка Грязной”. Гарфильд его спросил:
— Какого боярина он был сын?
— Никакого, он был сын боярский.
— Значит, он сын боярина.
Это была ошибка, которую даже наши историки продолжали делать. Я сам так думал, пока Ельчанинов не указал мне документы, из которых было ясно, что „сын боярский” значило в те времена то же, что „столбовой дворянин”. „Сын боярский” мог быть и боярином, и воеводой, и просто помещиком. Боярин был не титул, а ранг, как после Петра Великого — сенатор.
— Нет, — сказал Мастик, — его отец был стольник.
После этого было еще два или три случая, когда он был прав. Гарфильд поправлял его, но Мастик продолжал настаивать на своем, например, войска он называл „рынды”, и когда Гарфильд, его не поняв, спросил: „стрельцы?”, тот ответил: „не помню того”. Говорил он не церковно-славянским, а каким-то старо-русским, совершенно понятным, но странным языком, например, „болярин”, „яко бысть тому”.
Круг синего пламени стал замирать и вдруг исчез. Гарфильд тогда разбудил Мастика. Я почти убежден, что ни Мастик, ни Гарфильд не знали хорошо историю времени Ивана Грозного.
На следуюший раз, что они держали „сеанс”, я отказался и ушел. Все это было очень странно.
Женя меня нашел, и мы долго гуляли и вспоминали прошлое. Он не знал, что его старший брат Миша был в Белой армии и что я его видел в 1919 году.
Свободное копирование
