На рассвете появилось какое-то командование. Появились полевые кухни. Пришел Петр, в серьезном настроении:
— Через час мы переходим в наступление. Нам приказано выбить красных из Малой Каховки. — И пошел дальше.
Но скоро приказ был отменен. Опять большевики открыли артиллерийский огонь и затрещали пулеметы. Они никак не могли найти дальность, и большинство снарядов ложилось далеко за нами. Мы не двигались.
В половине третьего мы увидели перебегающих от Каховки к винограднику красных, и вдруг по ним затявкала наша батарея. Это первый раз, что наша батарея открыла огонь, с тех пор как мы вышли из Крыма.
Вот тут был дан приказ наступать. Мы бросились в виноградники. Красная артиллерия укоротила дальность и теперь била перед нами по своим же, что обратило их в бегство.
Петр послал кого-то назад к нашей батарее, прося их перенести огонь на красные пулеметы. Мы уже вышли из виноградников и теперь шли бегом по открытому полю через красные снаряды и пулеметный огонь. Я увидел бежавшего впереди Петра с тросточкой в одной руке и парабеллумом в другой; Николая, размахивающего шашкой, и Андрея Стенбока, за ними — линия нашего эскадрона... Вдруг я почувствовал, что меня ударило, точно подушкой, и швырнуло вверх. Я пришел в себя, но было темно.
Наверно, убили — проскользнула мысль. Попробовал поднять голову... светло... нет, еще жив. Привстал, ноги действуют, а наша цепь всего в десяти шагах впереди меня. Побежал за ней.
Слева из Основы полным карьером шли ахтырцы. Их коричневые и желтые фуражменты ясно были видны. Пулеметы замолчали, и мы стали перебираться через плетень на дорогу. Кроме убитых и раненых большевиков, около пулеметов никого не ‘было.
Наши потери до этого момента были сравнительно небольшие. Мы потеряли 19 раненых из 1-го, 2-го и 4-го взводов, в 3-м никого не тронуло. Сергей Артамонов с ним спустился на плавни. Была сильная стрельба в самой Каховке.
Вдруг от моста вверх, по зеленому откосу поскакала красная батарея. Были видны все четыре пушки, когда наша батарея открыла по ним огонь. Мы всегда знали точность наших конных батарей, но не знали эту Гвардейскую пешую. Первые четыре снаряда разбили два передних орудия. Еще семь снарядов покончили с остальными двумя. Красные резали постромки еще живых лошадей и рассыпались по откосу. Но мало кто ушел. Мы вернулись на дорогу. Петр, Андрей, маленький Врангель и я уселись на приступок дома. Николай Татищев сейчас же вытащил свой аппарат. Петр рисовал тросточкой план Каховки на пыли, объясняя что-то вахмистру нашему, Глобе. Фотография потом вышла великолепная.
Меня. почему-то стало тошнить, и я ушел за дом. Когда я вернулся, Андрей спросил, что случилось с моими сапогами и рейтузами. Я посмотрел и ахнул.
— Вот сволочи! Испортили!
И сапоги, и нижняя часть рейтуз были как решето. Я продолжал ругаться от досады.
— Да это снарядом, который в тебя ударил, — сказал Врангель.
— Врешь ты, меня просто сшибло с ног.
— Совсем не вру, я видел, снаряд разорвался у тебя в ногах.
— А, вот почему тебя рвет, тебя контузило, — сказал Андрей.
— Да я себя прекрасно чувствую!
Николая Татищева не было. Он взял нашу единственную лошадь и поехал посмотреть, что делалось в деревне. Там продолжалась невероятная трескотня. Он скоро вернулся и остановился перед, нами.
— Там уже справились, там и синие кирасиры, и желтые, и ахтырцы с белогородцами, и, кажется, марковцы. Они уже на плавнях. И пленных там много, и целая батарея.
— Так что же сидишь на лошади, слезай! — сказал Петр.
— Я не могу.
— Как не можешь?
‘Меня в колено ударило.
Николая сняли и посадили на приступок.
Раненых всех принесли на дорогу и положили на траву для перевязки. Между ними был мой троюродный брат Дорик Гейден, он был штаб-ротмистром в ахтырских гусарах.
Откуда-то появились подводы. Стали нагружать раненых. Андрей Стенбок настоял, чтобы я ехал с ним в полевой госпиталь в Большую Маячку.
Когда все уже были погружены, появился кто-то из 3-го взвода: Сергей Артамонов убит, и у них вообще были большие потери при штурме предмостного укрепления. Захватили батарею и много пулеметов.
Ко мне подошел Петр.
— Мы зря о Сергее говорили вчера, он был хороший офицер, а популярный или нет, значения не имело.
Он был прав.
Свободное копирование
