12 сентября 1994 г.
В третий раз с начала года вижу одну и ту же, до деталей повторенную картину: на асфальтовом пятачке возле нашего дома, рядом с мусорными баками вдруг вырастает гора скарба. Чудовищный натюрморт, где громоздятся пружинный продранный матрас, чугунная станина зингеровской швейной машинки, фанерная калошница, позвоночник торшера, помятые кастрюли и общепитовские тарелки-чашки, утонувшие в тюках пестрого тряпья, еще нечто, чему и названия не подберешь, а венчает пирамиду непременный стул из гнутых водопроводных труб с фанерными сиденьем и спинкой – типовой атрибут столовых-«стекляшек» советской давности...
Значит, умер очередной одинокий жилец, и некто (дальние родственники? соседи? участковый?), освобождая жилище, вы¬брали что поновее, а остальное сволокли на помойку.
Куча пролежит под нашими окнами неделю. Не тронут ее ни мусорщики, в семь утра с душевным грохотом заменяющие полные контейнеры на порожние, ни дворник, периодически окучивающий ее метлой, чтобы по двору не растрепалась. И всю неделю – утром ли мимо идешь, в сумерках ли – наблюдаешь неизменную сцену: какие-то люди деловито и безоглядно ворошат кучу – что-то сосредоточенно перебирают, откручивают-отвинчивают, рассматривают придирчиво хозяйским глазом. Свои ли, пришлые – не приглядываешься, и не узнать все равно – только спины видны. Впрочем, что я говорю, не могут свои: дом наш ведомственный, министерский, на сто квартир два десятка иномарок, а возле соседнего валютного кооператива и того больше. Да и район у нас не окраина заводская – центр столицы. Так откуда?..
День ото дня куча постепенно истаивает, а когда почти сровняется с землей, подпалят ее мальчишки, и останется на асфальте лишь черная проплешина – последнее напоминание о том, что нажил за свою жизнь человек.
…Остановился, оглянулся. Одна стена картинами завешана, другую за книжными полками вовсе не видно. И мебельная стенка есть (дээспэ, понятно, но с фасада вполне), и музыкальный центр, и телик-видик – всё вроде как у людей. На собственный взгляд, конечно. Другое дело, что картины и рисунки – работы друзей, славы Глазунова и Шилова не знающих, потому антикварный рынок им не светит. Библиотека большая, но вполне рядовая – всё за последние двадцать лет переиздавалось. Занятных безделушек пропасть – тоже штамповка, дороги лишь памятью, где купил и откуда привёз. Из явного старья (на уровне железного стула из кафетерия) разве что письменный стол, а как его, обшарпанного друга, выкинешь, если с первого класса за ним уроки учил?.. Короче – комплексов никаких. Как нет их и у того академика, у которого как-то интервью брал: сидел у него на кожаном диване, словно турок на колу, все пружины задом сосчитать мог, и не просто терпел — шалел от одной мысли, что на этом инквизиторском троне Пастернак и Генрих Бёлль так же себя чувствовали. А у всемирно известной укротительницы тигров чуть сотрясение мозгов не получил, в забывчивости (предупредила ведь!) свалившись с кресла, у которого отломанную ножку заменяла стопа журналов...
А где то болото вещизма, грозящее засосать нашего человека, о чем не столь давно множество копий было переломано в дискуссиях на страницах советской печати? И что думал об этом пресловутом вещизме семнадцатилетний пацан, забравшийся однажды через балкон в мою квартиру, где только и поживился зажигалкой, фломастерами и коробкой старинных монет? Когда его судили (а суд был «весёлый», поскольку воришка умудрился за месяц побывать в тридцати квартирах), публика в зале стонала при зачтении реестра похищенного: орден «Знак Почёта», фаянсовая статуэтка композитора Чайковского, «макулатурное» издание «Трёх мушкетеров», флакон «Шипра»... Из последней по счету квартиры, после визита в которую воришку повязали, он почему-то не унес ничего, и когда судья допытывался – что помешало, парень простодушно брякнул: там-де и брать нечего было – бедно живут. Как же взвился над рядами пострадавших тот обиженный: «Это я плохо живу? Да у меня три ковра, пять ваз хрустальных!» – пожалел, что весь дом не вынесли.
Болото мещанства нас явно не засосало (недешевое было удовольствие), а при нынешней дороговизне и подавно не засосёт. Кстати, железный стул с помойки исчез в первую очередь, и обнаружил я его на кухне у приятеля в соседнем «валютном» доме – квартиру он ещё кое-как потянул, а вот с обстановкой пока... Своё дармовое приобретение он ласково величает: «ретро».
Все, кто знал Ахматову, вспоминают, как она относилась к вещам. У Анны Андреевны их просто не было, любая попытка подарить ей что-нибудь заканчивалась либо мгновенным передариванием навязанного предмета, либо пресекалась снисходительным наставлением: поэту дОлжно обходиться без вещей.
В последнее время всё чаще убеждаюсь, что живу в стране поэтов.
(«Московские новости» № 38, 18 сент. 1994)
Свободное копирование
