9 августа 1981 г.
Проводив Володю с Олесей, реализовали с Андреем его идею – выбрались в фамильное черновское Заречье. Сёмочкин нас предупредил: рассчитывать на попутку не стоит – место это меж двух районов, туда и в будни никто не ездит, а в выходные тем более.
Действительно, километра три прошагали, пока нас догнала первая машина. Остановили огромный жёлто-чёрный японский автокран, и молодой водитель охотно разместил нас в своей просторной кабине. Рассказал, что работает сейчас на восстановлении форельного заповедника, который до революции поставлял ценную рыбу в Зимний дворец, а теперь совсем захирел, пока его не выкупили чехи. Обещал забрать нас на обратном пути, если дождёмся, и высадил возле памятного мемориала.
Мемориал – бетонный обелиск и несколько печных труб, на которых повязаны пионерские галстуки. Он и обозначал место сожжённой фашистами деревни. Сразу за ним тянулась обмелевшая речушка с тремя перекинутыми через неё мостиками, от домов остались лишь едва различимые в земле фундаменты и развалившиеся печи: устроители мемориала оставили из них, обгорелых, лишь десяток самых высоких, объединив их надписью: «Трубы печей оголённых – свидетели горького часа»...
Место это выглядело совсем безлюдным, однако на другой стороне шоссе, сбоку широкого поля, едва виднелся замшелый сарай. Подойдя к нему, увидели убогого старика: сидел возле двери, вытянув перед собой деревянную ногу. Появление чужих его особо не заинтересовало – повернул в нашу сторону морщинистое лицо, и только. Но заговорил охотно. Сказал, что звать его Егор Иванович Наумов, лет ему 75, и живет он здесь совсем один, потому как в этой деревне, кроме него, других живых не осталось. Ногу он потерял перед самой войной, так что в армию не годился, и уехать не мог – немцы сюда быстро пришли (оставили на постой, как везде, четверых солдат с офицером). Осенью 1943-го Наумов пошёл по соседним деревням искать какую-нибудь еду, и на одной ноге ходил долго – до первого снега, когда услышал от местных, что каратели спалили его Заречье со всеми жителями. Вернулся он на голое пепелище – только эта сараюха не сгорела, потому как с краю была, и в ней с тех пор живёт... На вопрос, как тут можно выжить одному, дед сказал: всё, что ему нужно, огородик даёт, а летом и вовсе хорошо – дачники ему иногда какую-никакую еду привозят, даже часы подарили…
Я пожалел, что мы с собой не взяли ничего съестного, но Андрей уже потерял к деду интерес – едва услышал, что деревня эта принадлежала помещику Черняеву или Чернову...
Услышав про дачников, нашли их сразу за полем – несколько щитовых домов с телеантеннами, хоть и без электрических столбов, стояли на краю глиняного карьера, на дне коего в грязном пруду плескались несколько ребятишек, которых охраняла воинственная тётка в резиновых сапогах, с хворостиной в руке. Оглядев нас с головы до ног, задержалась взглядом на пыльных сандалях Чернова и моих полукедах. Спросила: «Вы что же, так напрямки полем и шли? Гадюк не боитесь, что ли?» Только тут мы сообразили, что за толстая чёрная верёвка валялась под ногами у тётки...
Потом дачники поили нас чаем в тени за домом и рассказывали, кто что знал.
Собственно место, где мы сидели, и было Малое Заречье (Большое – то, которое возле дороги).
Анастасия Ивановна Жучкова как раз оттуда, коренная жительница. Рассказала, что в деревне было 170 дворов, но почти вся она выгорела 28 апреля 1930 года в одночасье (немудрено при такой плотности застройки). К началу войны заново отстроилась лишь наполовину, а уже в конце лета 1941-го сюда немцы пришли.
И пережили бы они войну благополучно, только в октябре 43-го объявились тут «партизаны-освободители» (обычный десант из трёх человек – командир, радист и подрывник). Перебив поодиночке пятерых фрицев, сразу объявили деревню освобождённой и увели всех жителей в лес. Вскоре нагрянула зондеркоманда – отловила в чащобе 66 человек, баб да ребятишек, угнали в соседнюю деревню Глумицы и там всех заживо сожгли в двух амбарах, а подчищавшая за ними файеркоманда и Большое Заречье тогда же спалила...
Виктор Васильевич Кириллов тоже местный, к началу войны ему 14 лет едва исполнилось, и он всё отлично помнит. Его мать сразу угнали в Германию, а сам он не сгорел вместе со своими односельчанами, потому что фашисты поймали его раньше других и отправили в концлагерь возле деревни Волосово. Рассказал, что в окрестных деревнях советскую власть вообще не шибко жаловали, а в одной, целиком заселённой карелами, фашистов ждали с распростёртыми объятиями и потом с ними же, всей деревней, за кордон ушли. Про то, как тут местные жители устраивали завалы, чтобы наши танки из окружения не вырвались: остатки девизии Власова болота поглотили, не булькнув. И про то, что после расправы с жителями Заречья окрестные крестьяне всех очередных засланных к ним из Центра (НКВД) «партизан-десантников» сразу же сдавали в гестапо...
Пока я всё это записывал, Чернов маялся тоской (не его тема), наконец выждал паузу в разговоре и вторгся со своим наболевшим – показал архивный рисунок барского дома: не помните, такой был? Вспомнить не могли – усадьба помещика явно сгорела в революцию или гражданку, когда их ещё на свете не было. Но Анастасия Ивановна вдруг всплеснула руками:
– Я ведь тому помещику почти родственница – прабабушка моя у барского дитяти кормилицей была! У неё свой ребёночек как раз народился, она и кормила обоих, только вот помещик наш, Чернов, опасался, как бы их барчука молоком не обделили, и однажды просто нашу мамку домой не отпустил, а её собственный ребятёночек без пригляду и помер...
Ещё поведала про то, что прадеда старика Наумова вместе с его семьёй выиграл в карты владевший Большим Заречьем барин, вместе с ещё двумя семьями – Моисеевыми и Александровыми, а у кого он их выиграл – сказать затруднилась: тут много помещиков чудили: Володин, Аникеев, Ческурин...
После таких историй Чернов поспешил распрощаться, однако питерские телефоны последних жителей Заречья всё-таки записал.
Снова выбредя на шоссе, пошли на другую половину распаханного поля, посреди которого оставался небольшой лесистый островок. Андрюша решил, что именно там мог стоять помещичий дом. Однако никаких останков поместья в гуще дерев и орешника не оказалось – это был старый погост: полтора десятка изъеденных временем могильных плит с резными мальтийскими крестами и полустёртыми надписями:
«На сем месте погребено тело раба Божия Даниила Иванова, скончавшегося в 1831 г. От зятя и внучат Александра и Петра».
«Иван Карпов, 12 июля 1801 г.».
«Марфа Макарьевна Перешывкина, 1873 г. 12 июля».
Не удивился бы, увидев здесь фамилию Чернова или ей созвучную, и мысль эта витала над нашими головами:
– Наверное, и мои тоже тут лежат, – грустно сказал Андрей.
Водитель автокрана нас не забыл – тормознув возле монумента, погудел нам пронзительным клаксоном...
А вечером Сёмочкин преподал нам урок истории:
– Ну, что, прикоснулись к корням? Послушали про барина, что сатрап и живодёр был, каких поискать? Про младенца замученного вам тоже рассказали? Значит, и впрямь не зря мотались...
– Откуда?.. – только и сказали мы в один голос.
– А вы думали, мы тут лаптем щи хлебаем? – своей истории не знаем? Думали: воротился барин в родные пенаты, и его хлебом-солью встретят? Думали, все дворянчики – сплошь декабристы да герои войны 12-го года?... Потёмкины, Орловы, Веретенниковы… Крепостники и есть. И у каждого небось увесистая табакерочка в кармане – не манифесты благостные...
После отъезда ребят, оставшиеся две недели отпуска провалялся на сеновале: Вигилянский привёз Сёмочкину роскошный подарок от «Ардиса» – пять книжек Набокова, «Остров Крым» и брошюру Автарханова про загадку смерти Сталина, так что чтивом я был обеспечен.
Свободное копирование
