5 – 8 декабря 1975 г. / Ленинград
Наша с Черновым соседка в плацкартном представилась вулканологом, но когда я, поддерживая разговор, употребил слово «кратер» – спросила, что это такое. По прибытии попыталась с нами познакомиться, однако на перроне мы кое-как от неё отвязались.
Загадали, кто будет первый встреченный петербуржец, а когда открыли здание вокзала – увидели поэта Женю Бунимовича, приехавшего предыдущим поездом и уже собирающегося назад: с ним нелегально девушка-чилийка, у которой вдруг начался приступ аппендицита – теперь она в медсанчасти, и её – вообще не говорящую по-русски – спешно нужно везти в Москву, которую она не имела права самовольно покидать…
Поселиться вместе с нашими дамами вчетвером не удалось – они остановились недалеко от вокзала, на Загородном, а я с Черновым на Можайской. Встречались на Невском – «в Доме книги, возле Люси, с толстым томом Фердоуси» (М. Яснов) и дальше уже двигали вместе. Но и здесь у нас начались разногласия – Погожева захотела в Эрмитаж, а мы втроём – в Русский музей: я и Наташка – к Валентину Серову, а Чернов – к экспозиции древне-русского искусства.
В Русском музее в зале «академиков» – забавная сценка: у гигантского полотна, где живописаны мучения иудеев в Колизее (по освещению оно очень напоминает лактионовское «Письмо с фронта»), стояли мальчик лет семи и его отец:
– Папа, куда их тащат?
– Истязать!
– А кто их будет истязать?
– Колизей.
– А кто такой этот Колизей?
– Оставь меня в покое!..
Вопроса, кто такие иудеи, мы уже не дождались.
После Русского музея – в мастерскую Исаака Бродского, где коллекция классика соцреализма таит замечательные раритеты, им самим собранные, в том числе и мой любимый рисунок Валентина Серова: пьющая из ручья женщина-львица – потрясающая! (Сам предельно пошлый, на чужое ИБ имел отменный вкус.)
Пока я с девушками ходил в квартиру Пушкина на Мойке, Чернов бегал по своим делам, встретились после обеда в Пушкинском доме – Лермонтовский зал у меня самый любимый. К своему удивлению, не обнаружил посмертную маску Гоголя – помню, точно вот тут лежала, а теперь нет! «И не ищите, – сказала сидящая в дверях наблюдательница. – Убрали её, а то школьники очень пугались!»
В воскресенье приятель Миши Яснова, работающий экскурсоводом в музее ФМД на его последней квартире, после закрытия устроил нам замечательную экскурсию, разрешив всё смотреть и трогать руками, даже единственную реальную вещь – немецкую книжку-игрушку детей Достоевского, которая издаёт разные звуки, если тянуть её за торчащие верёвочки.
Последний вечер провели в гостях у Коли Голя (он с Черновым – лауреаты, лучше других переведшие стихи на конкурсе вьетнамской поэзии). Огромная коммуналка в доме напротив особняка Набоковых, похоже, с революционных времён вообще не ремонтировалась, и все населяющие её жильцы выглядели ветхими и жуткими тенями прошлого. Все два часа, что мы там пробыли, у окна, едва покачиваясь в старинном кресле-качалке, дремала неимоверно худая дама с ахматовской чёлкой, закутанная в чёрную шаль, с длинным костяным мундштуком в нервных пальцах. Я подозревал, что у неё скрипучий голос – как у дверцы старого комода, но за весь вечер она не проронила ни слова. Зато не закрывала рта Колина жена, которой муж каждые пять минут говорил: «Замолчи – дура ты!» В конце концов, это стало настолько тягостно, что мы просто бежали прочь, не оглядываясь и не прощаясь.
Свободное копирование
