Прощальный вечер провёл в родной компании. Собрались в комнате Слуцкого и Окуджавы, куда ещё пришла Татьяна Глушкова. Булат Шалвович, меланхолично дремавший на всех читках, теперь проснулся – всем наливал и подливал, острил. Борис Абрамович, наоборот, был серьёзен и грустен. Когда стихли разгоретые водкой голоса, он поднял первый тост: «За успех нашего безнадёжного дела!» (непременный тост Ахматовой). Следующий произнесла Люба Гренадер: «Думаю, в этой комнате нет людей случайных – все мы взялись за дело, зная, что оно для каждого значит, чего от каждого потребует. А насколько у каждого получится – знает только Господь, которого нет!»
Люба сказала то, что мог бы сказать каждый из нас, ёмко выразив всё, о чём мыдумали в ту минуту. И что к этому мог добавить я – сентиментальный крокодил,с глазами на влажном месте от переполнявших чувств в Слуцкому, Окуджаве, ко всем нашим друзьям?..
Окуджава приехал в Софрино без гитары, но её, конечно, раздобыли – битую, с торчащим из-под грифа карандашом, и отступать Булату Шалвовичу было некуда – спел полтора десятка новых песен, которые в комнате звучали совсем иначе…
Вообще устроители совещания постарались во всём: Дом творчества небольшой, но уютный, кормили нас на убой, даже и чёрной икрой (правда, искусственной), в буфете был отличный выбор алкоголя – от «Хванчкары» до нескольких сортов коньяка. Не забыли и культурную программу – показали наши новые кинокартины «Сто дней после детства» Сергея Соловьёва, «Не болит голова у дятла» Динары Асановой, «Первая ласточка» Мчедлидзе, а из зарубежных «Заводной апельсин» Кубрика, «Дьявольская декада» Шаброля, «Бумажная луна» с виртуозной работой оператора Ласло Ковача и гениальной девочкой Татум О'Нил.
В последний вечер приехали Митя Покровский с женой Тамарой, Ира Бразговка и Саша Данилов – даже в таком неполном составе устроенный ими концерт был на пятёрку с плюсом. Накануне у нас выступал пианист-импровизатор Чижик, но «своей» аудитории здесь не нашёл (один Дидуров заказал ему попурри на темы Гершвина), а Покровские мгновенно покорили зал. Поскольку почти все слова на слух разобрать не получается, Окуджава спросил Митю, может ли он перевести их на понятный русский, и перевод оказался настолько живым и озорным, что зал разразился аплодисментами, а Булат Шалвович крикнул: «Браво!»
В последний день чуть свет разбудил парадно одетый Петя Кошель – потребовал, чтобы я взял фотоаппарат, повлёк по тёмным коридорам и вломился в комнату к Самойлову. Бормоча: «На память, Давид Самойлович, для истории!» – оттеснил готовившую чай Татьяну Глушкову, поднял с постели Владимира Соколова, одел и пересадил на кровать к Самойлову, сам тут же втёрся между ними, оторопевшими, и мне: «Давай, снимай скорее!…»
Когда рассаживались по автобусам, ко мне подошла Люда Вихлянцева: «Знаете, я больше стихи писать не буду…». После того, что ей наговорил Солоухин, я еле упросил девчонку остаться, и получилось ещё хуже: какой-то скот предложил ей переспать, и это Вихлянцеву добило окончательно: ладно, на заводе чего под стакан водки не сделаешь, а ведь тут – ПОЭТЫ…
Едва отъехав от Дома творчества на полверсты, увидели на дороге Погожеву – редкое чучелко, всё-таки решила в последний день приехать в «Софрино» и вот теперь месила грязь летними туфельками (подобрали, конечно).
Свободное копирование
