Через некоторое время из Тифлиса было получено предписание главнокомандующего, в котором, не упоминая ничего о приведенной выше записке, он писал: "Предполагаю осенью нынешнего года и летом будущего значительно усилить войска левого фланга, чтобы разом подвинуть вперед предприятия наши против Большой Чечни, я имел в виду исполнить следующее: 1) проложить широкую просеку от Воздвиженского через Шали, Автур и Маюртуп к укреплению Куринскому; 2) Построить укрепление на левом берегу Мичика, вблизи впадения Гонзоула с мостом; 3) Построить одно из двух предполагаемых мною укреплений на просеке от Воздвиженской к Мичику и два поста на сообщении его с Бердыкелем и Воздвиженским; постройку же другого укрепления с промежуточными постами исполнить в последующее время. Места для укреплений предполагаю избрать около Шали и для другого -- в Автуре, Гельдигене или Маюртупе". Для этих работ предполагалось назначить достаточное число войск из других районов так, чтобы действия продолжались с двух сторон: от Куринского -- восемью, а из Воздвиженской -- 10 батальонами, и главнокомандующий требовал представить ему немедленно соображения, в каких именно пунктах поставить укрепления и посты, на какое число войск и какие понадобятся для того средства кроме добавления батальонов. Из этого предписания видно, что генерал Муравьев, не предполагая, в сущности, ничего нового против прежде намеченных уже планов действий, отчасти приведенных в исполнение еще князем Барятинским и бароном Врангелем, и даже раньше их, как я уже описывал выше, суживал только рамку до весьма скромных размеров; достижение цели, то есть общее покорение горцев, очевидно, должно было разделиться на многие последовательные периоды и затянуться на весьма долгое время. А между тем только что окончившаяся Восточная война ясно указала настоятельную необходимость порешить с Кавказской войной как можно скорее, чтобы новое возбуждение Восточного вопроса, возбуждение, в коем не мог сомневаться ни один мало-мальски смыслящий и не чуждый политике человек, не застало нас с тяжелой гирей на ногах, связывавшей свободу наших движений...
Генерал Евдокимов отвечал на это, что указать пункты, наиболее удобные для укреплений и постов, можно будет только после внимательной рекогносцировки местностей, которую можно будет произвести осенью; о средствах, приблизительно потребных для довольствия войск, представил ведомость, а в заключение прибавил, что считает необходимым не ограничиваться одной Большой Чечней, но заглянуть зимой и в Малую Чечню, где скопилось до четырех тысяч семейств, давно уже никем не тревожимых, безнаказанно производящих набеги и, что еще важнее, доставляющих большую поддержку своими храбрыми людьми тем неприятельским силам, которые борятся с нами в Большой Чечне; наконец, настаивал на необходимости скорее поселить по нижнему течению Сунжи две казачьи станицы (у Чертугая и Умахан-Юрта) для обеспечения сообщений наших с Тереком и самых станиц по Тереку.
Предписание главнокомандующего было от 4 июля, ответ генерала Евдокимова -- от 14-го, а 26-го, если не ошибаюсь, сделалось известным назначение князя Барятинского на Кавказ...
Впрочем, нужно сказать, что слухи об этой перемене носились уже раньше, но мы, конечно, не вполне им доверяли; только с приездом в Грозную Р. А. Фадеева, кажется, в двадцатых числах июня, и генерал Евдокимов начинал давать веру этому слуху, а я уже сделался вполне верующим и вполне восторгавшимся новым назначением, новой жизнью, предстоявшей всему краю, новой эпохой...
Р. А. Фадеев был артиллерийский поручик, числившийся по спискам горной батареи, расположенной в крепости Воздвиженской, но никогда в этой батарей не служивший; пользуясь известностью умного, образованного человека, отлично владеющего пером, он с самого начала открытия военных действий против турок находился при командовавшем корпусом в Азиатской Турции князе Бебутове и писал реляции о сражениях. И князь Бебутов, и князь Барятинский (тогда начальник главного штаба армии, принимавший участие в знаменитом сражении при Кюрюк-Дара) весьма благоволили к Фадееву. Но Н. Н. Муравьев, прибыв в Тифлис и побудив князя Барятинского уехать с Кавказа, не преминул обратить свое внимание и на поручика Фадеева, которого общее мнение считало действительным автором известного письма к Муравьеву в ответ на его эпистолу к А. П. Ермолову, хотя письмо было писано князем Д. И. Мирским, который и не скрыл этого перед самим главнокомандующим, за что и был выслан с Кавказа в Севастопольскую армию. Так или иначе, Фадеева приказано было отправить к своей батарее. Когда он прибыл в Воздвиженское, я не помню, и хотя я приезжал туда несколько раз в течение 1855 года, но, кажется, не встречал его там и не был с ним знаком. В июне же 1856 года, кажется, после возвращения нашего из Владикавказа, Р. А. Фадеев явился в Грозную, был особенно отличным образом принят генералом Евдокимовым, который, познакомив нас, предложил мне оказать приезжему гостеприимство и жить вместе. С большим удовольствием исполнил я это желание генерала, и мы поместились в двух комнатах моей скромной квартирки. С этого времени началось наше близкое знакомство, бесконечные беседы, воспоминания о Табасаранском походе 1851 года, где я в первый раз видел Фадеева, обращавшего на себя внимание несоответствующей прапорщику объемистостью тела. Все мое свободное время наполнялось целыми потоками планов о лучших военных действиях, предположениями о переустройстве администрации всего края, разборкой по косточкам всех начальств, оценкой их способностей и распределением им должностей -- одним словом, конца не было разнообразнейшим, занимательнейшим прениям, оживляемым блестящим остроумием Фадеева. В это время он и посвятил меня в тайну предстоявшего вскоре назначения князя Барятинского главнокомандующим, во многие из предположений, давно уже созревших, он нарисовал блестящий образ князя, умеющего узнавать и давать ход полезным людям, предсказывая наступление для Кавказа новой эры, полной самых неожиданных результатов...
Свободное копирование
