Через несколько дней по войскам левого фланга был отдан приказ, что за отсутствием Генерального штаба полковника Фока заведывание походной канцелярией и делами отделения Генерального штаба поручается мне. Нужно сказать, что по тогдашним штатам у начальника левого фланга были самые жалкие средства: один старший адъютант с несколькими писарями и переводчиками; офицер же Генерального штаба назначался из Тифлиса без определенного звания, и был он нечто среднее между старшим адъютантом и начальником не существовавшего штаба. Таким офицером Генерального штаба последнее время был полковник Фок, поспешивший вскоре после прибытия генерала Евдокимова уехать из Грозной -- кажется, оба были друг другом недовольны еще прежде, на правом фланге. Да иначе и не могло быть, потому что Евдокимов требовал дела, серьезной работы, а Фок упражнялся в канцелярской отписке.
Вскоре после этого было получено известие, что главнокомандующий возвращается из своей продолжительной поездки в Ставрополь и по Прикубанскому краю и остановится во Владикавказе, куда приглашает генерала Евдокимова выехать ему навстречу для личных объяснений по важным делам. Это было, кажется, уже в первых числах июня, когда еще никаких положительных слухов о смене Н. Н. Муравьева не было, хотя неизвестными путями смутная молва уже произносила имя князя Барятинского.
Поехали мы во Владикавказ. Всю дорогу у нас почти не прерывался разговор: рассказы о моих похождениях в горах Тушетии, на Лезгинской линии, в Элисуйском владении, очевидно, чрезвычайно занимали генерала, он беспрестанно вставлял замечания, доказывавшие его полное знание местных условий и характера туземцев, он вспоминал и рассказывал эпизоды своей давно минувшей деятельности в должности койсубулинского пристава, имевшие аналогию с моими; разговор принимал самый оживленный тон, тем более что враг всякого излишнего этикета и крайне простой в обращении Евдокимов меня, по крайней мере, вовсе не стеснял, и я мог говорить совершенно свободно. Даже мои, быть может, не совсем политично-откровенные суждения о разных начальствующих лицах, указывания их недостатков или промахов не только не вызывали его неудовольствия (как это случилось со мной, например, при представлении в 1850 году князю Аргутинскому, о чем рассказано выше), но он или соглашался со мной, или смеялся при анекдотической стороне характеристики, или возражал и требовал доказательств моим заключениям. Точно так же он, не стесняясь, высказывал мне и свои мнения о разных высших начальствующих лицах, с которыми ему приходилось иметь столкновения или которые мешали ему на правом фланге приводить в исполнение военные предположения; он развивал свои мысли, которыми руководился в действиях за Кубанью и предполагал действовать в Чечне, если дадут ему возможность и средства. Одним словом, еще в первый раз за мою тогда уже четырнадцатилетнюю службу на Кавказе пришлось мне очутиться в близких служебных отношениях к начальнику, который как будто не обращал никакого внимания на громадную разность положений -- генерала и штабс-капитана -- и говорил в таком тоне и о таких предметах, как другие на его месте допускают только разве по отношению к исключительно приближенным помощникам. И к тому же человек серьезный, так сказать, родившийся и выросший на службе, составлявшей для него единственный круг познаний и идей, ничего другого не видавший и не знавший, Евдокимов никаких других предметов для разговора не находил и не любил, как только относившихся к военно-административным делам Кавказа или, по меньшей мире, к свойствам и обычаям туземцев, к быту и потребностям войск. С каким вниманием и удовольствием выслушивал я его, как гордился, нередко встречая в его выводах мои собственные мысли, отчасти письменно высказанные раньше некоторым начальствующим лицам, отчасти не совсем еще ясными, убедительными мне самому казавшиеся, как я поучался, как расширялся передо мною горизонт знания всего, относившегося до кавказских дел, распространяться не стану.
Н. И. Евдокимов, тогда еще далеко не достигший ни той славы, ни тех высоких почестей, едва ли ему когда-либо даже снившихся, которых он достиг через несколько лет после, ни той вражды, какую он против себя возбудил, был уже тем не менее человек, у которого было чему поучиться, конечно, в отношении кавказских дел. Я знаю, что и до сих пор, после полутора десятка лет, прошедших с того времени, как Евдокимов сошел со служебного поприща, и после шести лет, минувших со дня его смерти, ни вражда, ни традиционное у многих дурное о нем мнение не изменились; первые несколько строк, сказанные мною о нем, вызовут, пожалуй, у немалого числа читателей из старых кавказцев возглас: "А, панегирики Евдокимову пишет!" -- что некоторым образом будет означать и мне прямое порицание, но я этим не смущаюсь и буду идти в дальнейших рассказах о моей кавказской службе своим путем, путем правдивого изложения деяний и происшествий, как я их понимал (а речь пойдет дальше о событиях более важных, имеющих уже более общий интерес). Не следует забывать только, что если и до сих пор я не мог обходиться без пропусков, по причинам, не требующим объяснений, то через несколько месяцев после теперь описываемого мною времени наступил период, о котором говорить и совсем еще не время...
Свободное копирование
