LVII.  

В двадцатых числах марта 1856 года барон Вревский получил известие, что главнокомандующий Н. Н. Муравьев едет из Тифлиса на Кавказскую линию: по маршруту, в станице Казбек, был назначен обед, а ночлег -- в Ларсе.

Сделав все распоряжения к встрече и приему главнокомандующего, барон потребовал меня, приказал взять с собой несколько бумаг, относившихся до предположенных со стороны Владикавказского округа военных действий и приготовить все к выезду с таким расчетом времени, чтобы быть в Казбеке не позже 10--11 часов утра. Выезжать приходилось не далее 2--3 часов ночи, потому что на дворе стояла отвратительная погода, шел снег с дождем вперемешку, дорога была в плохом состоянии, и ехать можно было рысью не везде, а до Казбека 40 верст, и все больше в гору. Барон сам это знал и потому сказал, что он вовсе не будет ложиться и чтобы я пришел в два часа. Но тут-то и случился казус: Ипполит Александрович, сидя на диване с трубкой в руках, заснул, и поднять его было задачей нелегкой. Прошло по крайней мере два часа, пока мы подняли его и довели до тарантаса, так что выехали из Владикавказа уже с рассветом, и я боялся, что не поспеем в Казбек до приезда Муравьева, что было бы, конечно, крайне неприятно и могло иметь влияние на дальнейшие отношения к такому педантически требовательному начальнику.

Барон Вревский продолжал спать, невзирая на все толчки. Как я ни понукал ямщиков, как ни торопил перепряжкой, но в Казбек мы приехали поздно: не успели еще переодеться в парадную форму, как главнокомандующий с крайне ограниченной свитой, состоявшей из двух адъютантов и одного гражданского чиновника, кажется, на перекладной, въехал во двор станции, не встреченный с почетным рапортом... Через несколько минут, однако, барон уже вышел к нему и остался довольно долго.

Часа через два все было готово к отъезду. Выходя со станции, генерал Муравьев взглянул вопросительно на меня, вытянувшегося в струнку, руку под козырек (мне сейчас вспомнилась сцена год тому назад в Грозной, когда он тоже по поводу меня делал замечание барону Врангелю); барон Вревский заметил это и доложил: "Штабс-капитан З., состоит при мне". Ну, думаю, вот начнется розыск, каким образом офицер 20-й дивизии из Дагестана состоит при начальнике Владикавказского округа? Однако, кроме вторичного вопросительного взгляда, ничего не последовало: гроза миновала, и я успокоился. Зато разыгралась прекомическая сцена с другим офицером, сцена отчасти характеристическая в отношении личности Н. Н. Муравьева, о котором мнения так расходятся.

В числе встречавших был и капитан путей сообщения Линников, заведовавший участком Военно-Грузинской дороги от Коби до Ларса. Человек очень способный, знающий, известный как строитель моста через Куру у Мцхета, но, как говорили, крайне неуживчивого характера, дерзкий, бывший уже раз разжалованным в солдаты. Вот к нему-то и обратился Муравьев с вопросом, в голосе коего слышалось неудовольствие.

-- А что, теперь дорога лучше будет той, которую мы проехали?

-- Напротив, гораздо хуже, ваше высокопревосходительство.

-- Вы что же, г-н капитан, шутить со мною желаете?

-- Помилуйте, какие шутки: я отвечаю на ваш вопрос.

В это время все, стоящие позади, затаили дух в ожидании неизбежной катастрофы, особенно был поражен и смущен начальник округа путей сообщения полковник Альбрант, совсем побледневший.

-- Ну, значит, и ехать мне дальше нельзя?

-- Очень можно, сообщение не прекращено.

-- Да, ехать, с опасностью свернуть себе шею?

-- Нет, зачем же, я ручаюсь, что изволите доехать благополучно. Альбрант делает из-за спины Муравьева самые энергические жесты, умоляя Ленникова замолчать; прочие опустили глаза в землю и с серьезной миной слушают потешный разговор капитана с главнокомандующим, да каким -- с Н. Н. Муравьевым, нагнавшим страху такого по всему Кавказу, что иные ставили свечи святым угодникам перед его приездом.

-- Вы ручаетесь! Чем же вы мне отвечаете, если я себе сломаю ногу или руку?

-- Всем, чем угодно: службой, чином.

-- Желаю вам наилучшего успеха на службе и побольше чинов, но себе желаю целых рук и ног.

-- Будут целы, не беспокойтесь.

-- Ну, смотрите, чтобы я не остался без руки. Поедем.

Нет сомнения, что сцена была разыграна не без умысла: у всех великих людей есть-де свои странности: невзирая на строгость, на суровость, они иногда позволяют себе пошутить и снисходительно относиться к болтовне маленького человечка. Это годится, мол, для анекдота, который будут распространять... Иначе я, по крайней мере, не умею себе объяснить этот мелкий эпизод, вовсе не соответствовавший угрюмому Н. Н. Муравьеву.